Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Когда Котя пошел в школу, провожать его ринулась все та же неугомонная прабабка. Котя до спазмов стеснялся ее шляпы, размерами превосходящей автомобильное колесо, и мечтал поскорее затеряться в толпе одинаковых синих пиджачков, однако Зинаида Дмитриевна пошла на такой выдающийся шаг, что даже внук (знакомый с ее фокусами не понаслышке) содрогнулся и оцепенел. Призвав на помощь весь великосветский свой багаж и снисходительно-барственную манеру, Зизи сперва томно протянула учительнице кончики облаченных в гипюр пальцев, а уж после объяснила, что Котя, pardon, Константин Зазвонский, — гений и будущая знаменитость. Нечто вроде Анны Павловой, только мальчик, конечно. Потому семья уже заранее признательна школе, которая (Зинаида Дмитриевна не сомневается) отнесется к ситуации с пониманием, учтет некоторые личностные особенности необычного ребенка и не возложит на алтарь чистописания и арифметики его уникальный дар.
Одним словом, Зизи сделала все, чтобы школьная жизнь Коти превратилась в кошмар. Учительница — достаточно тертый системой среднего образования калач — использовала максимум изобретательности, чтобы выставить мальчика всеобщим посмешищем, и подобно кропотливейшему из садовников культивировала в детских сердцах глумливую зависть и неприязнь. Неизменно хорошо к Зазвонскому относились только девочки. Они не затевали драк, которые для Коти навсегда остались чем-то гнусным, аккуратно одевались и вполне искренне интересовались балетом. Он мог часами рассказывать о партерной гимнастике и упражнениях у станка, не подозревая, что даже самая бесперспективная толстуха в такой момент мечтает о пуантах и белой воздушной пачке. Словом, с девочками все обстояло проще, как-то понятнее и свободнее. И вообще, Котя иногда и сам хотел превратиться в девочку. Тогда стали бы уместны его светлые локоны, пушистые ресницы и молочно-ванильный запах, который наверняка несвойствен нормальным мальчикам.
Товарища для мальчишеских игр он так и не приобрел. Возможно, постаралась учительница, а вероятнее всего, Коте, воспитанному на античной эстетике, общаться с шумными сверстниками становилось скучно. Он чувствовал себя персонажем из совсем других миров, но ни высокомерием, ни надменностью не отличался, а скорее печалью и одиночеством.
По окончании начальной школы предстояли вступительные экзамены в хореографическое училище. Получив документы (исключительно с одними тройками), Котя не вылезал из балетного класса. И до седьмого пота трудился маленький танцор, а после упражнений тот самый пожилой хореограф лично делал ему расслабляющий массаж. От усталости и пахучих масел Котина голова кружилась, а когда учитель легкими пальцами проводил то вверх, то вниз по выпирающей плети его позвоночника или когда вдруг задерживал теплые ладони на тощем крестце, мальчик замирал от смешанного и неопределенного чувства. Он и не смел, да и не хотел останавливать учителя, но его нехотение, спаянное с неведанным раньше тягучим и безотчетно прекрасным ощущением, порождало в нем робкий и смутный стыд.
Экзамены прошли гладко. Котя, немного ощущая себя ярмарочной лошадью, продемонстрировал идеальную «растяжку, вывороченность и фактуру», а уже на следующем туре он показал прелестный этюд, поставленный пожилым хореографом на музыку Равеля. Котя станцевал до того хорошо и оригинально, что членам приемной комиссии стало даже чуть-чуть не по себе от того, сколько страсти и боли вложил десятилетний мальчишка в коротенький танец. Зизи была безмерно признательна Котиному учителю, который вдруг неожиданно захандрил и вместо триумфа почувствовал опустошение и близость разлуки. Он закрыл танцкласс, прекратил занятия и заперся в одиноком своем доме, где и умер вскоре то ли от обширного инфаркта, а скорее всего, от безграничной, но постыдной любви.
Тем летом и в доме Зазвонских происходили перемены. Сперва в семью вошел мужчина — отставной капитан, ныне служивший в отделе кадров при скучной маминой конторе. Бодрый, бестактный, упитанный, но энергичный и подвижный, он сразу попытался привлечь изнеженного Котю, которого, противно похохатывая, называл «Кинстиньтин», к футболу и другим «мужским» делам. Котя демонстративно зевал, вяло реагировал, не проявлял инициативы и глядел сквозь отчима стеклянными глазами. Мама ласково и кротко пыталась что-то обсудить с сыном, ведь она дала капитану слово повлиять на ребенка, но Котя так надежно отгородился от матери, что любые не касающиеся музыки и балета беседы отскакивали от его сознания с легкостью пластикового мяча. Отчима он люто ненавидел, но не грубил, а просто избегал. На защиту внука поднялась Зизи, и капитану ничего не оставалось, как покинуть квартиру вместе с «молодой» женой, которая, мелко перебирая ногами, поминутно оглядывалась и виновато улыбалась то Коте, то капитану.
Некрасивую, но незаменимую в хозяйстве бабушку взяли с собой, и растерянный Котя остался вдвоем с торжествующей Зизи.
Новая школьная жизнь в корне отличалась от предыдущей, и Коте на первых порах было удивительно и странно, что талант вовсе не ругательное слово и повод для ехидства, а достаточно редкое и счастливое благо. И чем больше педагоги его хвалили и выделяли из общей массы, тем усерднее мальчик трудился, словно стараясь отработать каждую похвалу.
Зизи кичливо гордилась и на каждом шагу превозносила собственные заслуги в формировании Котиного дарования, подчеркивая, что именно ее наследственность в сочетании с искрой Божьей явила миру нового гения. Вместе с тем с внуком она держалась предельно сухо, одевала его еще беднее, чем могла бы, почитая любое баловство за купеческий стиль воспитания. Котя же, в свою очередь, дома бывать не любил, в выходные дни тяготился прабабкиным обществом и тайно скучал по маме, которая, по словам Зинаиды Дмитриевны, совершила воистину «каренинский» поступок, «выбросив из жизни сына во имя мужчины». В Зизишиных глазах поступок книжной героини хотя бы отчасти оправдывался тем, что Вронский — красавец и блистательный офицер, а не служил пыльным кадровиком, маскирующим залысины.
Словом, посещать Котю его матери Зизи запрещала, а ослушаться Зизи — крамола, которую даже представить себе страшно. Мать осмелилась лишь на то, чтобы пару раз крадучись прийти и прильнуть к кованой ограде училища, но после уроков на крыльцо высыпало такое количество белокурых худющих мальчишек, что выделить из толпы сына оказалось ей не по силам. Она никому не рассказывала о своих вылазках, после которых плакала навзрыд и курила папиросы одну за другой, притаившись в парадном дома напротив. Так горько она рыдала, пожалуй, только трижды: два раза возле училища и через год в родильном доме, когда безразличный ко всему педиатр сухо оповестил ее о полнейшей умственной несостоятельности новорожденного…
Капитан, наслышанный о