Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская

Парники большие, даже мужлан Буйвидас, самый высокий в Огороде (подобранный хозяйкой на невольничьем рынке возле Мытищ), спокойно стоял во весь рост. Круглый год свежие огурцы, помидоры, перцы – поди плохо! Следили за чистотой и порядком на территории, за печками, дровами и колодцами. Жили мирно, только толстяк Белогнутов и пожилой ловелас Маркович не здоровались и не разговаривали друг с другом. Знойный, с седыми кудрями в синеву, Маркович измерял годы в женах. Никто почему-то не говорил ему, что выражение «три жены тому назад» придумал Воннегут и чтобы он не больно-то важничал.

А если и случались ссоры-споры среди постояльцев Огорода, то исключительно на микологические и ихтиологические темы: какая рыба как называется, какие грибы съедобны, а какие нет.

Ближе к лету в окрестностях появлялись копатели и монетчики. Копатели искали в лесу боеприпасы и «поднимали» останки бойцов. Были официальные поисковые отряды и просто любители старого оружия. Монетчики шерстили окрестности барских дач, искали старинные монеты. Но копателям со стариной везло больше – говорили, что недавно был найден сборник Гёте 1914 года издания и немецкий солдатский медальон 1941-го. Наверное, какой-то отец благословил своего сына этим сборником с готическим шрифтом. В свободное от огорода и хозяйства время постояльцы присоединялись к копателям или монетчикам, рыбачили, мастерили или предавались своим увлечениям (опальный журналист Мухов обожал реанимировать старые радиоприемники и магнитофоны, а его сосед, контуженый спецназовец Генварёв, любил готовить). Два раза в неделю ходили в баню. Иногда помаленьку выпивали, кому можно. За выпивкой или у костра беседовали, рассказывали, кто как ранился, резался или обжигался, кто откуда падал и как тонул, у кого какой чудила в армии был сержант, у кого какая сука теща… Кто как убегал на машине от гаишников, у кого какая машина в каком году как ломалась… Рассказывали анекдоты и небылицы. Когда анекдоты и небылицы кончались, просто хвастались, врали или жаловались – про женщин. И всегда все разговоры – после бани, у ночного костра на берегу, на привале в лесу или разбирая старый автомобиль – все разговоры приводили к женщине, устроившей этот запоздалый мальчишеский рай с карасями, щенятами, кострами и поисками кладов. Кто она? Врач? Изучает их, что ли? Предприниматель? Скучающая богачка? Откуда у нее семь изб, плюс штабная, плюс кухня, плюс баня? Это же какое богатство! А красный «Рэнглер-Рубикон»? Неизвестно. Никто даже толком не знал, как ее зовут. Спецназовец гнал телегу, что она потомок тех испанских детей, которых доброе советское правительство вывезло от фашистов, и что зовут ее по-испански Амор Каритас. Царевнин удивился, почему Белогнутов и журналист Мухов (эти-то двое наверняка знают) не объяснят остальным, что Амор Каритас – благотворительная организация или вообще экспонат в музее, образ и человека так звать не могут.

И сам тоже не стал объяснять.

Всегда спокойная, приветливая, она всех называла «хорошие мои», неважно, обращалась ли ко всем или к кому-то одному. Говорила тихо, поэтому ее и старались услышать. Летом в льняной, расшитой васильками тюбетейке, осенью и зимой – в чем-то вроде хевсурской шапочки, в валенках или резиновых сапожках с хохломскими узорами, так, дачница за рулем красного «рэнглера-рубикона». Никто даже не знал, сколько ей лет. Решили – от сорока до шестидесяти. Бабы сейчас и не такое умеют. У них не поймешь. Примочки там всякие. А она вообще бойкая такая… Царевнину она казалась ровесницей, за сорок, да.

Рассказывали:

что она бросила в доме престарелых умирающего старика-отца;

что она отказала жениху прямо в загсе и он повесился;

что с ней не общается, за что-то обидевшись, единственный сын;

и вот она якобы хочет искупить вину всех баб перед всеми мужиками и устроила этот Огород.

Царевнин понимал, что это фольклор, устное народное творчество.

Следующим сегментом «огородного» фольклора были истории про первых постояльцев. Тут возникали разночтения: одни считали, что первым постояльцем был беглый монах Иероним Отродьев, другие – что немецкий дальнобойщик Фитцнер. «Иероним Отродьев – это уж слишком», – сразу решил Царевнин. Но и про Фитцнера тоже не очень понятно… Якобы немецкий дальнобойщик Фитцнер, боясь проезжать весовой пост на перегруженной фуре, свернул с трассы на грунтовку и прямо под знаком «Осторожно, дикие животные» сбил косулю. Опасаясь, что его «примут» егеря, инспектора или просто неравнодушные граждане, Фитцнер не поленился выкопать и зашвырнуть в ближайшее болотце дорожный знак, а сам, тщательно заперев вверенное ему транспортное средство, груженное доверху заграничным дефицитом, взял на руки пораненную косулю и двинулся напролом через лес, надеясь встретить добрую русскую женщину.

И не ошибся. По одной версии Фитцнер и Амор Каритас вылечили и выпустили грациозное животное, по другой – зажарили и съели. «Ну ведь пурга же, – дивился Царевнин. – Какой немец попрется по грунтовке объезжать пост весового контроля на трассе? Начнем с того, что нормальный немец и фуру перегружать не станет. Да и вообще – напролом, через леса и поля прется лирический фриц с пораненной косулей… Картина маслом! Вот же ахинея», – думал Царевнин, но не спорил.

Третьим сегментом уже не огородного, а окрестного фольклора был местночтимый святой с красивым именем Блаженный Пролетарий, но тут царила такая непролазная путаница, что Царевнин и не пытался вникнуть.

⁂

У Амор Каритас был дом в соседней деревне, за мысом, в другой бухте, и в Огород она наведывалась в неделю раза два, узнать, как все поживают, не надо ли чего. В «штабной» избе на стене висел рукописный график, на котором Амор отмечала по пятибалльной системе «плачевность» постояльцев: внешний вид, настроение, коммуникабельность, связи с родными, планы на будущее.

У Царевнина в день прибытия были одни нули, но скоро исправились на твердые троечки. Привозила и гостинцы из города: сладости, зарядки для мобильных, лекарства. В райцентре на самой крутой улице – Ленина – у нее была мансарда. А кто там еще жил с ней в этой мансарде, неизвестно. Некоторые пытались называть ее «матушка», но какая она им матушка, если кому ровесница, а кого и помладше? Пытались называть «сестра» – тоже что-то не то, по-церковному как-то, а она не из этих. Так что называли все-таки, за глаза, Амор Каритас, как ни крути. А вслух – «уважаемая». На «вы».

Однажды играли в жмурки, бегали и ржали как дети, она приехала, села в сторонке, грызла орешки, улыбалась невпопад, потом, не простившись, уехала…

За чаем после бани Маркович стал гундосить, что это оскорбило его мужское достоинство. Что мы, дескать, в жмурки, а женщина смотрит.

– Голышом? – спросил Белогнутов (он не играл), но не Марковича спросил, а всех.

– Еще чего! –