Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
— Да, я вижу, краевед из тебя никудышный. Оглянись, вот он, единственный в округе панельный дом, — засмеялся Неделин.
«Почему я несу такую чушь, почему не скажу тех слов, которые она, должно быть, ждет от меня услышать? Ведь Лиза не отняла своих пальцев от моего лица, ведь она так по-особенному молчала».
— Помнишь, Миш, какое наше старое замечательное жилье? Целый мир. Сперва шла тесная передняя, а уже после — вытянутый, причудливо изогнутый, темный коридор. Помнишь ту старую мебель, которая громоздилась ярусами и подбиралась к самому пожелтевшему потолку. Понизу — череда конторских шкафов, неповоротливых тумб и колченогих этажерок, — ты не должен забыть, мы же играли там в прятки.
— Лучше всего я запомнил ваш сундук с коваными углами, — ответил Мишка, рассеянно глядя в сторону. — И еще никогда мне не забыть цинковое корыто, которое с таким ужасающим грохотом свалилось мне на спину вместе с санками и велосипедным колесом.
— Да, еще тогда папа так ругался… А соседи — огромная Оксана и маленький Сократ Петрович. У них всегда происходили коммунальные междоусобицы, — вспоминала Лиза, глядя на свои старые окна. — Ну что, пойдем?
«Только бы не молчать, — думала она, — зачем мы так долго стояли там — на перекрестке? Я не должна допускать подобного. Я же прекрасно видела, какие у него глаза. Это предательство по отношению к Лене, особенно теперь. Сейчас нужно скорее закончить вечер, но не комкая, чтобы все не выглядело глупым девчачьим бегством. А после уже… Что после? После Мишка будет оставаться только моим другом. И еще, их нужно познакомить между собой, возможно, тогда двусмысленность уйдет».
Напротив Вахтанговского театра гужевался народ, охватив плотным кольцом каких-то неопрятных молодых людей. Судя по взрывам хохота, в середине круга рассказывались сальные анекдоты, и Мишке вдруг захотелось, чтобы Лиза стала маленькой-маленькой, а он сумел бы спрятать ее в карман, подальше от гогочущих людей, от грязи, от холода, от любой опасности.
«Если она сейчас откажется подняться в квартиру, то действительно придется отложить разговор. Но я хотя бы сделал первый шаг. Прорыв, конечно, достойный пятиклассника, но все-таки…» — подумал Неделин и произнес вслух чугунным каким-то голосом:
— Давай зайдем ко мне, посмотришь, как я живу.
«Ни в коем случае. Сию же секунду я иду до „Смоленской“ и домой», — пронеслось в голове у Лизы, которая словно испугалась самой себя. Однако она коротко взглянула на Мишку и вступила под арку за железными воротами.
Старый дом — ровесник века, когда-то состоявший сплошь из одних коммунальных гнезд с их кухонными сварами, измученными домохозяйками и графиками дежурств, перекроили в конце 1970-х. Неизвестный архитектор имел своеобразное представление о жизни, потому, наверное, каждую квартиру он наделил широченным коридором, ведущим в узенькие пеналы комнат. Для кухонь же и вовсе не осталось места, и помещение с четырехметровым потолком, где ютилась плита, напоминало скорее заброшенный колодец. Мишке же, несмотря ни на что, его квартира нравилась. Со временем он покрасил стены в равномерно-светлый цвет, разместил везде, где только можно, светильники и торшеры, а минимум необходимой мебели даже позволял ему чувствовать некоторый простор. Единственное, с чем он не умел, да и не хотел бороться, — беспорядок. Неделину казалось, что вещи сами выползают из шкафа и небрежно укладываются на стульях и диванах, а непокорные книги складываются стопками на подоконниках, столах и даже на полу.
— Ну у тебя и свалка, — ахнула Лиза, переступив порог квартиры.
— Можно я не буду говорить «Извините, я сейчас приберу», — улыбнулся Мишка. — Вся злосчастная макулатура — моя новая работа под названием бумагомарательство.
Он сгреб ворох барахла, освободив кресло, и усадил туда Лизу, а сам разместился напротив на полу.
— Я теперь, Елизавета Дмитриевна, — сотрудник западной компании. Так сказать, менеджер с большой буквы, — добавил он.
— Так чем же ты недоволен? — спросила Лиза, которая обрадовалась внезапно подвернувшейся теме.
— Знаешь, Лиз, я такого не ожидал. Контора гудит как улей, и все только и делают, что создают видимость работы. Мужики все в униформе — синяя рубашка, желтый галстук. Очки, если, конечно, «престижная» марка, — приветствуются, мобильные телефоны и прочая мишура только особых, «модных» моделей. И вот ходят они по офису целый день, в руках у каждого белый лист бумаги, на нем слова какие-то и крупные стрелки. Особо сообразительные останавливаются на мгновение и на глазах у начальника обводят что-нибудь в рамочку. Телефонный треп — по-английски. Не знаю, кто уж там им из-за границы звонит? Мне что-то ни разу никто еще не звонил, хотя я вроде как руководитель. А вот возьми любого из них, копни чуток — там ведь кошмар, Лиза! Полная пустота. Люди вообще не смыслят ни капли в том, что делают.
— Ну я, Миш, не понимаю. Иностранная компания. За ней должны как-то из Европы следить, а то иначе откуда же берутся прибыли, — пробормотала Лиза. — Мне кажется, ты чего-то не понял.
— Да все я понял! — с горячностью воскликнул Неделин. — Когда я соображением своим поделился с одним из работников, он мне сказал, что все, мол, действительно так. Но об этом говорить не принято, потому что иначе импортное руководство должно будет что-то предпринимать, а ему ничего не хочется делать. Они лучше будут отбивать в Европу телеграммы, что Россия — темная страна и вести бизнес среди сугробов и медведей очень сложно. Так что если результаты получатся не очень, то уж и не обессудьте. А там протрубит петрушка-иностранец положенный срок и возвращается в свой какой-нибудь прилизанный Брюссель на повышение. У них ведь там в России отработать — все равно что у нас на севере, — год за два засчитывают. А таким, как я, глотку затыкают приличной зарплатой, «ковром и телевизором».
— Что, ковер выдают? Зачем? — спросила Лиза.
— Да нет, — засмеялся Мишка, — я так, мультик пластилиновый вспомнил, а на фирме — там машина корпоративная, страховка и еще всякие жизненные блага.
— Так что же ты за их возможные убытки так сильно переживаешь?
— Я за себя переживаю. За то, что вместо нормальной работы занимаюсь ерундой. Да ладно. Я тебя не для того сюда привел, чтобы грузить своими производственными проблемами. Я хотел сказать тебе совсем иное.
«Ну вот и прыгнул, — подумалось Неделину, — теперь главное не убиться об воду и не утонуть».
Тон его резко переменился, но суть перемены состояла совсем не в том, что прежняя уверенность уступила место робости, которая порой мешает связать слова и мысли в единый стройный монолог. Неделин говорил все так же твердо, только в голосе его теперь звучали нотки