Тоска по нерассказанной истории - Минсу Кан
– Но должен же быть способ закончить твое повествование, – сказала она.
– Историческая наука пока не может мне помочь, – ответил он. – В архивах слишком мало сведений, не осталось ни текста, который можно было бы проанализировать, ни материальных следов, которые можно было бы изучить. Ничего. Этот сюжет начинается очень просто, потом распускается во всей своей сложной красоте… а затем просто прерывается, превращается в ничто.
Она выдержала паузу.
– Если через историю ничего не получается сделать, – сказала она, – то, может быть, стоит сменить подход?
– Что ты имеешь в виду?
– Я почему-то вспомнила о работах Саидии Хартман.
– И что там?
– Она изучала трансатлантическую работорговлю, потому что хотела написать историю от лица рабов. И она тоже столкнулась с огромным перекосом в источниках: подавляющее большинство свидетельств написаны от лица работорговцев и рабовладельцев, а от самих рабов – почти ничего. Хартман заключает, что в условиях такого неравенства следование классической методологии исторической науки делает исследователя соучастником в замалчивании и подавлении голосов угнетенных. И именно в такой ситуации, утверждает она, стоит применять инструмент, который она называет «критическая фабуляция» или, чтобы было понятнее, «критическое вымысливание». Под этим она понимает использование личных размышлений и воображения историка для того, чтобы попытаться передать, что чувствовали те, кому не дали права говорить – чтобы поведать историю от их имени.
– Но как применить «критическое вымысливание» в моем случае? Я ведь не описываю страдания реальных людей. У меня лишь обрывки мифов без концовок.
Она ненадолго задумалась.
– Хартман все же подходила к материалу как историк. Историк, который вынужден прибегать к воображению, чтобы рассказать полную историю своих героев. А ты работаешь с мифами. А что, если… что, если попробовать идти с противоположной стороны?
– В смысле?
– Начать с художественного вымысла, а затем использовать исторические материалы, чтобы рассказать ту историю, которую иначе нельзя было бы поведать? Или, по крайней мере, заполнить пробелы – там, где, как ты сам сказал, все прерывается.
– Разве это не историческая беллетристика?
– Нет, – сказала она и вдруг резко села, взбудораженная своими же мыслями. – Потому что в исторической беллетристике автор старается воссоздать прошлое для читателя через эффект подражания.
Он придвинулся ближе, пока она продолжала:
– А я говорю о гибридном тексте – наполовину художественном, наполовину историческом тексте, который намеренно подчеркивает разрыв между этими двумя формами, тогда как историческая беллетристика обычно пытается его скрыть. Точно так же, как Хартман стремилась выйти за рамки традиционного исторического письма, ты мог бы выйти за рамки традиционного литературного письма. Нарушить банальное правило «показывай, а не рассказывай» – и давать пояснения к рассказу от лица историка, когда это нужно. Вместо «критического вымысливания» можно было бы назвать это… «повествовательной историей». И с ее помощью ты смог бы дать сюжетам завершение, не бросая нас в подвешенном состоянии только потому, что академическая наука требует соблюдать правила.
– Ты сейчас говоришь о совершенно новом жанре, – заметил он.
– Возможно.
Историк задумался.
– Не знаю, смогу ли я создать что-то полностью новое без опоры на источники, – сказал он. – Мой внутренний академически правильный историк будет этому сопротивляться. Звучит как что-то очень странное, если честно.
– Но разве это будет сложнее, чем то, что ты уже делаешь как прилежный историк? Ты и так разбираешь сомнительные факты, имеешь дело с противоречивыми свидетельствами, подделками. Читаешь между строк. Восполняешь пробелы.
– Возможно, не сложнее, – ответил он, – но здесь проблемы иного рода. Не уверен, хватит ли у меня воображения на такое. К тому же мне даже нравится строго придерживаться академических канонов.
Они снова засмеялись.
– Заканчиваем акт самоуничижения, – сказала она. – Я уверена, что ты способен на всё.
Он посмотрел на ее лицо, так близко, почти касаясь его, и залюбовался тем, как оно светилось в полосах отраженного солнечного света, пробивавшегося сквозь щели в жалюзи. Он поцеловал ее в губы и прижал к себе еще крепче, впитывая тепло ее тела и ее нежность.
Они еще немного полежали, но потом почти одновременно начали подниматься – как будто заранее условились, что пора. Оделись молча, по очереди сходили в ванную, чтобы привести себя в порядок. Когда все было готово, они направились к выходу.
У дверей их уже ждал пушистый кот с серо-голубой шерстью. Женщина опустилась на одно колено и почесала его за ушами и по щекам. Кот довольно замурлыкал.
– Прощай, Сияющий тигр, – сказала она с ноткой сожаления.
Они покинули его дом, обошли квартал и дошли до кафе за углом, где всегда заказывали одни и те же напитки. Сели в тихом углу у большого окна, откуда открывался вид на перекресток с редким движением – в то утро улица была почти пуста. Они молчали, попивая кофе, слушая игравшую в заведении музыку: печальное адажио из симфонии «Избирательное сродство» Адриана Леверкюна заполняло собой все пространство. С каждым глотком тепло недавней близости уходило, сменяясь холодком в душе.
– Я… я больше так не могу, – произнесла она тихо, не отрывая взгляда от окна. – Мой парень… он возвращается завтра. И я не хочу… – Она осеклась и опустила голову.
Он почувствовал, как в груди кольнуло. Он ждал этих слов последние дни – может быть, с самого начала их близости. Но по-настоящему его ранило другое: то, как слабо он чувствовал боль. Быстрый укол – и вновь притупленная пустота, его постоянное состояние. Он все еще ощущал к ней глубокую привязанность – и потому попытался сделать все, чтобы ей было как можно легче.
– Я понимаю, – сказал он мягко. – И… не переживай.
– Но… ты точно будешь в порядке? – спросила она, глядя на него с тревогой.
– Все будет хорошо.
Его ответ прозвучал так формально и неубедительно, что у нее на глазах выступили слезы.
– О нет… – прошептала она, быстро отворачиваясь и протирая глаза.
– Да не переживай ты, правда, все нормально, – попытался он ее успокоить. – Я понимаю, как это звучит, но я обещаю: со мной все будет в порядке. К тому же… это не твоя