Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
Последний всегда впереди, вспомнила Вера пословицу, когда Маурисио сказал, что его комната в самой комфортабельной части отеля, все шикарно, но в бунгало у самого моря особая прелесть. Вечером играли в карты, а день — долгий-долгий диалог солнца и тени, море, спасительный ветерок под пальмами, теплые накаты волн, которым тело отдает накопившуюся усталость, прогулка в пироге к рифам, где ныряли и плавали в масках, совсем рядом со стайками доверчивых рыбок, и любовались кораллами — красными, голубыми. На второй день только и разговоров что о двух морских звездах — одна в розовую крапинку, другая в синих треугольниках; ну а на третий время заскользило, покатилось, как ласковая морская вода по коже; Вера плавала с Сандро, который возник где-то между двумя коктейлями, он без умолку говорил о Вероне, об автомобилях; англичанин с рыжими бакенбардами сильно обгорел, и к нему вызвали врача из Момбасы; лангусты были до невероятия огромные в своих последних жилищах из майонеза и кружочков лимона, словом — летний отпуск. Губы Анны слабо, отстраненно, улыбались, будто она где-то далеко, а не в баре, откуда на четвертый день вышла со стаканом в руке, ветераны (три дня — это срок!) встретили ее на веранде всевозможными советами и наставлениями: к северу полно морских ежей, очень опасных, Боже упаси без шляпы в пироге и непременно что-нибудь на плечи, англичанин, бедняга, дорого поплатился, а негры — нет чтобы предупредить туристов, да о чем говорить; и Анна благодарно, но без пафоса кивает головой, медленно потягивая мартини и как бы показывая всем своим видом, что приехала побыть в одиночестве, наверно, из Копенгагена или из Стокгольма, который нужно забыть. Чутье подсказало Вере, что Маурисио — с Анной, да, наверняка Маурисио и Анна, меньше чем за сутки; она играла в пинг-понг с Сандро и увидела, как они прошли к морю, как легли на песок; Сандро отпустил шуточку насчет Анны, которая показалась ему необщительной, стылой, как северные туманы; он легко выигрывал партии, но, как истинный итальянский рыцарь, время от времени поддавался, уступал мячи, и Вера, понимая это, про себя благодарила его, двадцать один — восемнадцать, не так уж плохо, хотя смешно сказать — Вера спит в ста метрах от его комнаты, в бунгало, под ласковый шорох пальм; тебе повезло, жена, позавидуешь. Они оказались рядом на экскурсии к ближним островам и веселились от души, когда плавали и придумывали разные игры вместе с другими; Анна сожгла плечи, и Вера дала ей свой крем: понимаете, детский врач с годами узнает всё про все кремы на свете; англичанин, бедняга, появился сникший, растерянный, на сей раз осмотрительно прикрытый небесно-голубым халатом; вечером по радио без конца говорили о Джомо Кениате и о племенных распрях, кто-то знал уйму всего о воинственных массаи и, опустошая бутылку за бутылкой, занимал общество рассказами об этом народе, страшными историями о львах; баронесса Карен Бликсен, амулеты из слоновьего волоса — ерунда, стопроцентный нейлон, и так что ни возьми в этих странах. Вера не помнила, какой это был день — четверг, среда? — когда Сандро проводил ее до бунгало после прогулки по пляжу, где они целовались так, как надо целоваться на таком пляже, при такой луне; она позволила ему войти, едва он положил руку на ее плечо, и позволила себя любить всю ночь до рассвета, она услышала странные вещи, узнала, как бывает по-другому, и засыпала медленно, наслаждаясь каждой минутой блаженной тишины под москитной сеткой, почти невидимой. У Маурисио это произошло в час сиесты, после обеда, когда его колени коснулись упругого бедра Анны; он довел ее до двери, шепнул: «пока», заметил, как она слегка задержала пальцы на дверной ручке, вошел следом и пропал, утонул в остром блаженстве, которое отпустило их на волю лишь к ночи, когда многие в гостинице уже забеспокоились — может, заболели? — и Вера нетвердо улыбалась, обжигая язык адской смесью кампари с кенианским ромом, которую Сандро взбивал для нее в баре, к ужасу Мото и Никуку: эти европейцы скоро рехнутся все до одного.
По утвержденному кодексу их встреча пришлась на субботу, в семь вечера. Вера, улучив момент, когда на пляже не было никого, кивнула в сторону пальмовой рощи — вполне подходящее место. Они обнялись с прежней нежностью, смеялись, как нашалившие дети: да-да, пункт четвертый, выясним, ну… оба очень милые люди, нет спору. Мягкая пустынность песка и сухие ветви, сигареты и этот бронзовый загар пятого-шестого дня, когда глаза сияют, как новые, и говорить друг с другом — праздник. Все идет прекрасно, чуть ли не сразу сказал Маурисио, а Вера: еще бы, все превосходно, судя по твоему лицу и твоим волосам; почему по волосам? Потому что они блестят по-особому, — это от соли, дуреха, — может быть, но от этой соли они обычно склеиваются; хохот мешает им говорить, да и к чему слова, они смеются, смотрясь друг в друга, а закатное солнце быстро уходит за край неба, тропики; гляди внимательнее — увидишь легендарный зеленый луч, да я пробовал прямо с балкона и ни черта не увидел, — а-а-а, у вас есть балкон, сеньор, — да, достойная сеньора, балкон, но вы шикуете в бунгало, лучше не придумать для оргий под звуки океана. И как-то само собой, чуть ли не вскользь, зажигая новую сигарету: да нет, он действительно потрясающий, у него все так… Верю, раз ты говоришь. Ну, а твоя, расскажи. Не говори — твоя, это режет ухо. Будто мы члены жюри и распределяем премии. Не будто! Ну ладно, только Анна… О! Сколько меда в твоем голосе, когда ты произносишь ее имя, будто облизываешь каждую букву. Каждую — нет, но… Свинья! А ты? Вообще-то вопрос не ко мне, хотя… Могу себе представить, все итальянцы вышли из «Декамерона». Маурисио, ты чтó, мы же не на сеансе групповой терапии. Прости, это не ревность, да и кто вправе. A-а, ну good bye! Значит — да? Значит — да, нескончаемо прекрасно, невыразимо прекрасно. Поздравляю, я бы не хотел, чтобы тебе было не так хорошо, как мне. Ну, по правде, я не очень представляю твою радость, а четвертый параграф предполагает, вспомни. Твоя правда, хоть нелегко найти слова, Анна — как волна, как морская звезда… Красная или фиолетовая? Всех цветов сразу, золотистая река, розовые кораллы. Ба-ба, этот сеньор