Экономика без диплома. Что я хотел бы знать о деньгах в восемнадцать - Ренат Фатуллин

разных ценах на нефть. К 2026 году фонд превысил два триллиона долларов — на страну с населением меньше шести миллионов человек. Один и тот же сырьевой шанс при одной институциональной привычке обернулся Гронингеном и упадком текстильной отрасли. При другой привычке — крупнейшим фондом национального благосостояния в мире. Кстати, в том числе за это шведы, которые чуть раньше дали Норвегии независимость, очень недолюбливают своего соседа.

Почему одни страны выбирают дисциплину, а другие — нет, отдельный и не менее интересный вопрос. Сырьевой доход обычно концентрируется в руках нескольких огромных компаний, тесно связанных с государством, а не растекается по тысячам мелких. Вокруг такого потока быстро выстраивается влиятельная группа людей и предприятий, которым выгодно, чтобы всё осталось как есть: зачем поддерживать конкуренцию в обрабатывающей промышленности или малом бизнесе, если проще и надёжнее делить то, что и так течёт из земли. Разница не в запасах под землёй. Она в том, тратит страна сырьевую удачу на текущее потребление или откладывает часть на будущее, и хватает ли у неё политической воли держаться этого правила именно тогда, когда цены на сырьё высоки и очень хочется потратить больше прямо сейчас. Отсюда вывод для первой несущей стены: сырьевая зависимость — не приговор географии, а выбор, который страна подтверждает или отменяет каждый год бюджета заново.

Теперь вторая половина здания — та, что касается вас куда прямее.

Представьте: государство решает резко нарастить расходы. Неважно из-за чего именно, важна механика того, что происходит дальше, а она универсальна и повторяется в истории десятками раз. Крупные заказы идут в конкретные отрасли и конкретные регионы. Заводы набирают вторые и третьи смены, стройки растут, логистика перегружена. Работникам этих отраслей начинают платить заметно больше, просто чтобы их удержать и переманить у соседей. Соседние предприятия, которым эти заказы не достались, поднимают зарплату вслед, чтобы вообще не остаться без людей.

Товаров и услуг в экономике при этом больше не стало. Просто у людей резко прибавилось денег, которые они хотят куда-то потратить. Спрос растёт быстрее, чем может расти производство. Результат знаком вам как инфляция.

Важно: разогревается не вся страна сразу и не поровну. Ровно так же, как с несущими стенами из первой половины главы, эффект бьёт по конкретным отраслям и регионам, а остальные почти не участвуют в буме, зато полностью участвуют в его последствиях. Специалист в разогретой отрасли получает прибавку. Учитель, врач или продавец в соседнем городе, где никакого госзаказа нет, видит только более высокие цены в магазине и более дорогой кредит — прибавки к зарплате у него никакой.

То же самое происходит с кредитом. Банки, которые кредитуют разогретые отрасли, охотно платят вкладчикам больше, чтобы привлечь деньги на выдачу новых кредитов, — и вклады дорожают вместе со всем остальным. Здесь начинается ловушка, о которой уже шла речь в главе про ключевую ставку: у центрального банка одна педаль на две задачи. Разогнать спрос и одновременно притормозить цены одним движением нельзя. Поднять ставку — значит остудить именно те отрасли и тех людей, кто в буме не участвует и так уже платит больше за всё вокруг. Не поднимать — значит дать ценам расти дальше. Выбора без потерь просто нет.

Похожая ловушка уже мелькала в этой книге, только в куда более резкой форме: ставки, взлетавшие до сотен процентов в год на считанные дни, что в Швеции 1992-го, что в России 1998-го, — крайняя точка того же самого однопедального механизма, доведённая до предела давлением совсем другого рода. Здесь, впрочем, случай мягче и растянутее: экономика переваривает устойчиво повышенный спрос месяцами или годами, слой за слоем, а не за несколько дней паники на валютном рынке.

Летом 1950 года началась война на Корейском полуострове, и США резко нарастили военные закупки. Одновременно с этим американцы, ещё хорошо помнившие карточки и дефицит времён Второй мировой, кинулись впрок скупать сахар, автомобильные шины, нейлоновые чулки. Спрос подскочил сразу с двух сторон: от государственных заказов и от паники обычных семей.

Цены поползли вверх так быстро, что уже в январе 1951 года власти ввели прямую заморозку цен, лишь бы остановить разгон административным способом. Тем временем в Вашингтоне разворачивался другой конфликт, тише газетных заголовков, но куда важнее для будущего. Федеральная резервная система хотела резко поднять ставку, чтобы остановить инфляцию, которая к началу 1951 года разогналась почти до 21% в годовом выражении. Министерство финансов было категорически против: более высокая ставка означала более дорогое обслуживание госдолга именно тогда, когда государству самому нужно было занимать на войну. Президент Трумэн лично встал на сторону министерства финансов, настаивая, что ставки нужно держать низкими ради стабильности гособлигаций, пока идёт война.

Две части одного правительства тянули одну и ту же педаль в разные стороны несколько месяцев. Разрешилось это 4 марта 1951 года: Казначейство и ФРС подписали соглашение, по которому центральный банк перестал быть обязан искусственно удерживать низкие ставки ради госдолга и получил право проводить политику независимо от бюджетных нужд правительства. Именно этот документ, а не какой-либо закон, считается рождением современной независимости центральных банков в том виде, в каком мы её знаем сегодня.

У решения была цена. Ставки резко выросли, и с лета 1953-го по весну 1954-го экономика США прошла через короткую, но болезненную рецессию: производство просело, безработица подскочила до 6,1%. Зато к середине 1955 года инфляция была почти побеждена — 0,4% в год. Разгон и торможение одной и той же педалью оказались возможны, но только по очереди и с ощутимой ценой за резкость. Мгновенно и без потерь так не бывает нигде.

Соглашение 1951 года затронуло не только США тех лет. Сама идея, что у центрального банка должно быть право поднимать ставку даже вопреки желаниям правительства, потому что иначе доверие к деньгам рушится быстрее, чем растут военные расходы, стала нормой для большинства крупных экономик мира на следующие семьдесят с лишним лет. Это тот же принцип независимости, о котором шла речь в главе про ключевую ставку, просто увиденный в момент своего рождения.

Сложите обе половины этой главы, сырьевую конструкцию здания и механику резкого роста госрасходов, и получится ваша повседневность последних лет одной картинкой.

В части экономики, куда идут заказы и стройки, зарплаты растут заметно, иногда резко, а дефицит рабочих рук становится обычным делом. Остальная экономика в это же время платит по общим счетам: более высокие