Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

К концу 1899 года на политическом горизонте замаячило чиновничье правительство Виттека; в графском же хозяйстве за истекший год выявился дефицит, что поставило главную контору в Либодржицах перед лицом немалых трудностей, одна из которых повергла чувствительного графа в большое смущение. Возникла необходимость предложить отставку ряду состарившихся служащих в главной конторе, в либодржицком лесничестве, в Енбахе и в Венгрии.

Тогда же на место скончавшегося шталмейстера Бреттвиля был принят, по ходатайству графини Этель, друг ее детства гусарский поручик фон Усляр, отличный наездник и тренер, вынужденный из-за дуэли оставить службу в армии.

Ченек Энгельберт в те дни с юношеским жаром отдавался своей работе и целыми днями просиживал в библиотеке, разбирая тома накопленных человеческих знаний.

Прилежно подбрасывая в топку высокой печи духовитые буковые поленья, он погружался в чтение старых рукописей и исследований человеческой души.

Учитель Франтишек Жалоудек, его друг, бывший одноклассник, с неменьшим успехом изучал архив, откуда брал дополнительные сведения по истории рода Хильгерсдорфов.

Буря, поднявшаяся в связи с требованием отмены языковых ограничений, несколько затихла, и все же от нового кабинета ожидали решительных мер. Возглавить его должен был, по слухам, аристократ Кербер, а при этом и чехам могли достаться несколько пока еще вакантных министерских кресел.

Двое молодых людей, сидевших в библиотеке либодржицкого замка, тоже считали, что события примут благоприятный оборот.

— Время охлаждает восторги, Ченек, — промолвил Жалоудек, отложив в сторону перо. — Наша интуиция, наша душа предчувствует развитие событий, как ползущий по земле червь — приближение урагана. Я только сейчас понял, что не все так скоро, как возглашает депутат Панацек, сделается. Можно, конечно, обратиться к нашей славной истории. Увы, это всего лишь духовная опора. Мы должны приближать лучшее будущее своим трудом и терпением.

Энгельберт что-то задумчиво чертил на бумаге.

Жалоудек подвинулся ближе и в неумелом рисунке узнал профиль графини Этель.

— Увидела львица на крутой скале козла, — начал он вещать учительским тоном. «Сойди же вниз, — звала она его. — Иди сюда, на этот прекрасный луг, здесь ты вдоволь пощиплешь зеленой травы! Незачем голодать на скале!» — «Спасибо за приглашение, — ответил козел. — Но ведь ты не о благе моем печешься, тебе мясо мое нужно. На скале я в безопасности, зачем же мне ее покидать?» Милые детки! Какая отсюда мораль? Кто с господами из одного блюда есть захочет — беду себе схлопочет!

Ченек разорвал рисунок, молча поднялся и вышел.

Он миновал длинный коридор, пересек подворье замка и по скользкой тропинке двинулся вдоль крепостных стен. Вернулся, восстановив душевное равновесие.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил его Жалоудек, когда они, промолчав целый час, вышли в парк.

— Мне не о чем рассказывать. Извини.

Ноябрьский ветер сорвал последние листья со старых деревьев. Под нажимом влажных воздушных потоков ветви их то пригибались, то подпрыгивали вверх, подобно клавишам расстроенного пианино.

Мокрый песок парковой дорожки брал оттиски с двух пар топчущих его башмаков.

Заботливый друг не дождался от Ченека чистосердечной исповеди.

Лесные массивы заповедника заглядывали в души обоих молодых людей, насупив мутно-белесые брови туманов.

Графская чета после краткого пребывания в Вене недавно возвратилась в Либодржицы.

Пошел уже третий день, а Ченеку все еще не удалось увидеть Этель.

Охваченный волнением, он прошел через малые ворота к старому крепостному рву, обогнул мельницу и направился вдоль главного фасада замка, косясь на окна второго этажа, где были расположены личные апартаменты графа и графини.

Однажды в конце недели послышались на лестнице тяжелые шаги. Работники распахнули обе створки двери и внесли в помещение библиотеки новые ящики книг, поступивших из Вамошперча. Закрывая за работниками дверь, он едва не ушиб графиню Этель.

— Как поживаете? — Она огляделась вокруг, увидела свои книги и, не ожидая ответа, взяла из открытого ящика том Имре Мадача «Трагедия человека».

— Вы знаете эту вещь?

— Нет, ваша светлость.

Она раскрыла книгу и, склонясь над столом, начала читать отрывки из драмы.

В библиотеке, кроме них, не было ни души.

Они стояли совсем рядом, почти касаясь друг друга. Когда Ченек отступал на полшага и отодвигал свой локоть, Этель, улыбнувшись, придвигалась. Так они обошли угол стола.

Она декламировала нервно, скороговоркой, на ходу подбирая чешские слова; переворачивала страницы, постукивая в такт по гладкой доске кинжальчиком для разрезания бумаг с ручкой из ножки косули.

Ченек отступил на целый шаг.

— Sie![27] — зло, с угрозой крикнула она, и не успел он опомниться, как острие кинжальчика вонзилось ему в правую, опиравшуюся о край стола руку.

Ченек стиснул зубы и крепко схватил графиню за руку. Этель вырывалась с яростью молодого хищника.

Она была ужасно разгневана.

Лицо ее исказилось гримасой, полуоткрытый рот искал, куда бы укусить.

— Отпустите, вы!

— Не раньше, чем услышу от вас извинения.

— Это еще что за новость? Почему?

— Прошли времена, когда подданных закалывали ножом.

Кровь из раны стекала по его руке.

Ее чванливое сопротивление слабело.

Он отпустил ее руку, опасаясь, как бы у нее не лопнуло по швам платье.

В ту же секунду она закинула руки ему на шею и прижалась лицом к его лицу.

Рассуждения репортера о том, почему люди, поддавшись порыву, бросаются в бешеный водоворот страсти, вряд ли что прояснят.

Больше проку попытаться вразумить камень, нежели тех безрассудных юношей и девушек, которые всему на свете, а главное, всем книжным премудростям, предпочитают краткий миг упоительного блаженства.

В либодржицком замке, в бывшей кордегардии, где была размещена библиотека, ослепли золотые зреницы всех философских и нравоучительных книг.

Сочтем, что парочка, которая предавалась там любви, не просто была одержима жаждой плотских утех, но переживала также то удивительное, возвышенное состояние духа, когда все помыслы сосредоточены только на любимом существе.

Разумнее будет все же доверять влюбленным.

Нет большего счастья, чем ежеминутно, ежечасно предвкушать восторги любви; сама мысль о них подобна острой игле, с кончика которой сыплются сверкающие искры наслаждения.

Внезапно нахлынувшее чувство заполняет пустоту в душе человека, слишком много видевшего на своем веку или слишком много познавшего. Сколь пресной и бесцветной казалась ему до того жизнь! Ведь душа, замедлившая продвижение вперед, растекается на непроточные рукава и образует застойные заводи скуки, годные разве что для лягушачьей слизи.

Вот и ищут молодая женщина и молодой мужчина любовных приключений, чтобы надежды их слились в единое русло, чтобы все живое и мертвое вокруг заходило ходуном.

Пошатывается