Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

— Спокойной ночи, мама́! Спокойной ночи, папа́! — Вики встала, поцеловала родителей и ушла в свою прежнюю, девичью, комнату.

— Луиджи! Мой дорогой, единственный! — позвала она его во тьме. И зарылась лицом в подушку, на которую была надета свежая, пахнущая мылом наволочка.

Утром Анча принесла ей в постель завтрак и огромный букет с визитной карточкой «Жан Рыхловский». На ней была приписка: «À ma chère princesse!»[44]

Жанчик притопал точно в одиннадцать часов — в наглаженном английском костюме и желтых лайковых перчатках.

Выше ростом он не стал. Все такой же живчик. Разве что немного располнел. Бодрая, сердечная улыбка лучше сочеталась теперь с гладко выбритыми щеками. Вот уж действительно булочка, слепленная материнской рукой!

«Наш Жан, — рассказывала о нем его мать брандисским дамам, — всегда был такой благонравный, что ни разу не заслужил шлепка!»

Что правда, то правда. Благонравнее человека не найти!

Итак, Жан сидел сейчас в старом дедушкином кресле, и хотя он был завидно молод и здоров, оно очень с ним гармонировало. Быть может, от самой элегантности Жана, от его манерных жестов, звучной, салонно-витиеватой речи веяло чем-то затхлым.

Вики слушала его, и вначале он вызвал у нее сочувствие.

А потом она стала забавляться. В ней пробудилось природное свойство вывернуть реальность наизнанку или перевернуть ее вверх ногами. И чем уверенней она себя чувствовала, чем выше могла подняться над людьми и обстоятельствами, тем более ловко вела игру.

— Так что, Жан, стало быть — опять я?

— Разве же могу забыть я свою принцессочку? — грустно ответил он, влюбленно глядя на нее.

— И чего вы желаете?

— Я ищу супругу, которую я бы горячо любил и которая умела бы faire représentation[45].

— Думаете найти ее здесь, на литейном заводе?

— А почему бы нет?

— Мама́, иди-ка сюда! — позвала Вики мать из кухни. — Мама́, он… этот человек ищет… ре-пре…! — Она не смогла договорить, так как ею овладел неудержимый смех.

Войдя в комнату, мать увидела, что дочь катается по кушетке и отчаянно, до слез хохочет.

— Жан ищет… ре-пре…

— Что произошло? — испугалась мама́, бросив строгий взгляд на молодого мужчину.

Он вскочил с кресла, изящным, плавным жестом пристукнув по ладони лайковыми перчатками.

— Ничего не могу объяснить, сударыня… Барышня внезапно принялась хохотать!

— Да перестаньте, Жан… Сядьте… Ре-пре…! — выдавила из себя Вики, но приступ бурного смеха снова повалил ее на кушетку.

— Lachkrampf![46] — озабоченно покачала головой мама́.

— Не могу ли я чем-нибудь быть полезен, сударыня?

— Благодарю вас, господин фабрикант. Вы необыкновенно добры и весьма учтивы. И однако… — Она с беспокойством посмотрела на Вики, которая, лежа на животе, колотила ногами по кушетке, — вы видите, наша дочь — совсем еще неразумное дитя. Ах, боже ж ты мой!

— Я готов съездить за врачом, сударыня. У ворот стоит мой фиакр.

— Пе-рес-тань-те… Уходите оба или я умру! — плача от смеха, придушенно крикнула Вики.

— Это было бы с вашей стороны необыкновенно любезно, господин фабрикант. Лучшее, что мы можем сделать, — умильно улыбаясь, говорила пани Масопустова, — это оставить дочь в покое. Мы с мужем всегда так поступаем… Позвольте сюда, в сад… Нет, нет, проходите первым!

— Но пардон! Дамам всегда следует уступать дорогу! — шаркнул ножкой господин Жан.

— Ох, Жан, с вами хотя бы посмеешься, — сказала Вики, выйдя в сад.

— Вы тут все обсудите, а меня прошу извинить, господин фабрикант, дела на кухне… Вы, разумеется, отобедаете у нас?

— Увы, мое время рассчитано, сударыня!

— Но мы еще увидимся, не так ли?

Вики узнала все брандисские сплетни. Подумать только! Матё не сдал экзамена по геометрии. Гонда завел знакомство с продавщицей из пражского «Черного пивовара», а Камилл весьма несчастлив со своей шляпницей.

Но все эти молодые люди стояли теперь как бы на удаленной, еле видимой сцене, либо — если воспользоваться обратным зрением — куда-то в дальнюю даль отодвинулись они сами, друзья ее брандисских дней, вполне благонравные юноши с их никчемными, разбитыми жизнями, с их интрижками, увлечениями и расхожими остротами.

А Жан? Для него главное — репрезентация!

Ну и что такого? Тоже смысл в жизни!

Вполуха слушая галантную болтовню своего кавалера, Вики думала, за что отнят у нее маленький чешский мирок, где она еще в прошлом году чувствовала себя как рыба в воде.

Жан остался на обед, а потом уехал.

— Уж и не знаю, девочка… — произнесла мать, когда они собрались полдничать, — видно, пан Рыхловский тебе не по душе… Мне бы он тоже не мог понравиться. Чересчур уж говорлив и простоват, позволяет заглядывать в душу, как в раскрытую шкатулку. Все выложил папа́ — и не только о себе, но и о своем отце, что он, мол, содержал в Праге танцовщицу… Папа́ все это выслушал, даже в канцелярию вчера не пошел. Они вот тут сидели, за этим столом, подсчитывали долги, которые висят на фабрике. Папа́ пришел к выводу, что пан Рыхловский платит безумный налог и огромные проценты банку… и, дескать…

Вики согласилась с мама́. Розам Жана не цвести!

Он не будил ее воображение. Мать права. Жизнь, начисто лишенная романтики, — не жизнь, а прозябание.

Ну разумеется! Голую правду не высказывают, она ранит сердце.

Ах, как тяжело ранит!

Через неделю от Луиджи пришло письмо.

Он писал, что был в Венеции, справлялся о ней в пансионате.

Как же это понять? Ему стоило немалых усилий получить отпуск на неделю. Они ведь договорились поехать вместе во Флоренцию. Вики нехорошо поступила, что в такую прекрасную весеннюю пору, когда зов любви…

Вики ответила ему в печально-спокойном, дружеском тоне и сообщила ту самую, голую правду.

Она была очень уверена в себе!

Уже на четвертый день после отправки письма она вышла к проходной встречать почту, ожидая получить ответ.

Напрасно она его ждала.

Спустя неделю Вики попросила почтальона, пана Драбека, чтобы письмо с итальянским штемпелем он передал ей лично.

Прошла еще неделя, другая, месяц… Луиджи молчал.

Грустно влачась по пышному летнему саду с его гомоном птиц и обилием плодов, исхудавший после болезни, с ввалившимися глазами человек острей ощущает бремя своего одиночества.

Он узник своей телесной немощи, заключенный в холодную каменную келью, где стынут бескровные члены, откуда, кажется, никогда не выбраться на свободу и никогда не шагнуть в зеленый мир.

Фокстерьер Бобик, подарок тети Лолы, носится в высокой траве вокруг медленно бредущей Вики, прыгает ей на платье и, глядя на нее с немой