Аплодисменты для мисс Салливан - Виктория Малавийская
— Не сейчас, — она поднесла бокал к губам, сделала маленький глоток, глядя на него поверх стекла с прежним лукавством. — Сначала мне нужно понять, насколько отчаянным ты готов стать. А это, Джек, обычно выясняется не за разговором о контрактах.
Больше она ничего не объяснила, сколько бы он ни старался вытянуть из неё продолжение. Эвелин только смеялась и грозила пальцем, словно Джек пытался подсмотреть чужие карты. Разговор снова соскользнул в мимолётный флирт: они спорили, что лучше — джаз или свинг, сравнивали Нью-Йорк с Денвером. Несколько раз их руки как бы случайно соприкасались, и ни один не спешил убрать ладонь первым. Джек поймал себя на мысли, что уже давно не думает о Хелен. Вместо ожидаемого чувства вины пришло странное пьянящее возбуждение — будто огромный город, ещё утром казавшийся чужим и равнодушным, теперь разрешал ему на один вечер забыть обо всём, что осталось за две тысячи миль отсюда.
Саксофонист доиграл последнюю мелодию, зал начал редеть. Эвелин допила виски, поставила бокал на стол и посмотрела на Джека томным взглядом:
— Пройдёмся?
— На улице дождь.
— Значит, недалеко.
Дождь действительно не прекращался. Мелкий и упрямый, он покрывал асфальт тонкой блестящей плёнкой, в которой дробились отсветы неона. Они шли медленно, не разбирая дороги — мимо закрытых витрин и мокрых козырьков, мимо такси, шуршащих шинами по лужам, а где-то вдалеке, за крышами, ворчала надземная железная дорога, роняя на мостовую редкие искры и капли ржавой воды. Эвелин взяла его под руку. Он не отстранился.
Под козырьком закрытого ювелирного магазина они наконец остановились — то ли случайно, то ли потому, что оба давно этого ждали, — и несколько долгих секунд просто смотрели друг другу в глаза, не произнося ни слова. Первый поцелуй оказался коротким. Второй — полноценным французским. После него разговаривать было не о чем. Без лишних колебаний они поймали такси, и Джек назвал водителю адрес отеля тем голосом, который сам не узнал, — ровным и слишком уверенным для человека, который в эту секунду окончательно предавал всё, чем клялся три года назад у алтаря.
В лифте они молчали, лишь однажды переглянувшись — с улыбкой, в которой не осталось уже ни капли смущения. Дверь номера триста двенадцать закрылась за ними с мягким щелчком. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга посреди тёмной комнаты, и единственным источником света оставалось зарево Таймс-сквер за окном. Потом Джек осторожно коснулся её волос. Эвелин шагнула ему навстречу.
За окном по-прежнему шумел ночной Нью-Йорк — гудели такси, где-то далеко ревела сирена, и город, равнодушный к судьбе одного случайного приезжего, продолжал жить свою обычную ночную жизнь, не замечая, что в этот самый момент в маленьком гостиничном номере на двенадцатом этаже только что было принято решение, изменившее очень многое — гораздо больше, чем Джек мог себе представить в ту минуту, когда торопливо расстёгивал пуговицы платья Эвелин, вымокшего под нью-йоркским дождём.
Глава 3. Цена ошибки
Джек проснулся с ощущением, словно кто-то всю ночь методично вбивал ему в затылок ржавые гвозди. Несколько секунд он лежал неподвижно — зажмурившись и пытаясь понять, где заканчивается похмелье и начинаются воспоминания прошедшей ночи. Обрывки всплывали неохотно: саксофон, вкус скотча, смех Эвелин, мокрый асфальт под уличным фонарём. Дальше — темнота, сквозь которую пробивались лишь разрозненные образы. Слишком откровенные, чтобы быть простым сном.
Он открыл глаза. Вторая половина кровати была пуста и давно остыла — расправленная простыня выглядела так аккуратно, будто на ней никто и не лежал. В ванной стояла тишина. За окном двенадцатого этажа гудел просыпающийся Манхэттен: где-то внизу лязгнула цепь мусоровоза, взвыл клаксон, дважды свистнул полицейский, разгоняя затор на Бродвее. На тумбочке лежал сложенный вдвое листок гостиничной бумаги. Джек протянул руку, поморщившись от боли в висках, и развернул его. Обладатель крупного и наклонного почерка вывел на нём несколько цифр с подписью: «Эвелин».
Джек невольно усмехнулся. Удивительно, как бесшумно исчезла Эвелин. Ни звука хлопнувшей двери, ни прощального поцелуя, ни неловких утренних объяснений. Будто её вовсе не существовало. Будто весь вечер был всего лишь попойкой, сыгравшей злую шутку. Однако зеркало над комодом говорило другое. Джек подошёл к нему, стянул с плеч простыню, и в тусклом утреннем свете разглядел два лиловых пятна на шее, чуть ниже воротника — там, где их не спрячет даже туго затянутый галстук. На спине, между лопаток, темнели три тонкие царапины. В воздухе комнаты всё ещё стоял еле уловимый шлейф духов — что-то сладкое и терпкое, с ноткой сандала.
Джек скомкал записку и бросил её на пол, туда же, где беспорядочно валялись его рубашка и пиджак. Он сказал себе то, что обычно говорят мужчины в подобных ситуациях: это было просто дурацкое приключение чужого города, оно ничего не значит и не будет иметь продолжения. Он снова рухнул на подушку, и тягучий сон, как денверская глина после дождя, пришёл почти мгновенно.
Разбудил его пронзительный звонок телефона.
— Да… — прохрипел Джек в трубку, всё ещё не до конца проснувшись.
— Это Картер, — голос босса звучал так, словно он с самого рассвета кипел, дожидаясь, пока часовые пояса позволят ему наконец высказаться. — Рассказывай.
Джек сел на кровати, зажав трубку между плечом и ухом, и принялся растирать виски.
— Сэм, я сделал всё, что мог. Ходил к Беккеру, к Доновану, к Хоуксу. Решение было принято до того, как я вообще сошёл с трапа. Контракт им, судя по всему, не указ. Знаешь…
— Мне плевать, кому что не указ! — оборвал Картер. — У меня контракт с их подписью и печатью Национальной ассоциации бокса. Ты знаешь, сколько я вложил в раскрутку Дойла перед этим боем? Знаешь, сколько обещал спонсорам?!
— Сэм, я…
— Молчи и слушай. Я всю ночь обзванивал знакомых в Нью-Йорке. И знаешь, что мне сказали? Что решения по программе Мэдисон-сквер-гарден в последнее время принимает вовсе не чёртова ассоциация. Что кто-то наверху расставляет бои так, как ему выгодно, а бумажки задним числом подгоняют под нужный расклад. Ты хоть спросил, кто?
Джек прикрыл глаза.
— Спрашивал. Никто не