Аплодисменты для мисс Салливан - Виктория Малавийская
— Разумеется, никто не говорил, — в голосе Картера прорезалась издевательская нотка. — Потому что таким, как ты, не положено об этом знать. Ты мне нужен был для одного — довезти контракт целым и следить, чтобы наш парень вышел на ринг первым номером. Ты не справился с обеими задачами.
— Это была не моя вина.
— Мне без разницы, чья это вина, Брэдфорд. Мне важен результат! — Картер сделал пару томных выдохов, от которых в трубке раздалось характерное шипение. — Ты уволен. С сегодняшнего дня. Оплачу перелёт обратно. Это меньшее, что я могу сделать после двух лет совместной работы, но в агентстве тебе делать больше нечего.
— Сэм, послушай…
Короткие гудки оборвали фразу на середине. Джек ещё какое-то время сидел неподвижно, продолжая сжимать в руке умолкшую трубку, будто надеялся, что, если подержать её достаточно долго, разговор каким-то чудом продолжится с нужного места. Затем всё же опустил её на рычаг.
Только теперь, в холодном утреннем свете нью-йоркского номера, до него начал доходить истинный масштаб случившегося. Ни работы. Ни денег, если не считать нескольких сотен долларов сбережений, которых хватит от силы на пару месяцев. Дом в Денвере в действительности принадлежал не ему, а родителям Хелен — они с самого начала оформили его на дочь, как своего рода страховку. Если Хелен узнает не только об увольнении, но и о том, что произошло вчера ночью в этом самом номере, возвращаться ему будет попросту некуда.
Он подошёл к мини-бару, присел на корточки и медленно распахнул дверцу. Миниатюрная бутылочка с тремя унциями виски опустела за долю секунды. За ней последовала вторая. Потом Джек сбился со счёта. Алкоголь глушил стыд, страх и унижение, но не отвечал на единственный вопрос, который тяжёлым камнем ворочался где-то в груди: что дальше? Вдруг его взгляд соскользнул с бутылок на пол и наткнулся на скомканный листок бумаги возле кровати. Эвелин. В памяти сама собой всплыла её фраза, сказанная столь легко и игриво: «Если завтра всё действительно закончится совсем плохо, возможно, я смогу подсказать тебе, как заработать». Вчера эти слова показались ему обычным кокетством, приправленным долей загадочности ради интереса. Сегодня, в свете телефонного разговора с Картером, они звучали совершенно иначе.
Джек долго сидел, глядя на смятую бумажку, словно спорил сам с собой о чём-то, чего пока не мог выразить словами. Потом поднялся, разгладил листок на коленке и подошёл к телефону.
Гудок. Второй. На третьем в трубке раздался её голос — спокойный, ровный и без малейшего удивления — будто она ждала этого звонка с самого утра.
— Я думала, ты не позвонишь, — сказала она.
— У меня закончились варианты, — ответил Джек. Голос прозвучал глуше, чем ему хотелось бы.
Эвелин не спросила о случившемся. Не поинтересовалась его самочувствием и не выразила сострадания. Она просто продиктовала адрес — художественная галерея на Пятой авеню — и назначила время: сегодня, в семь вечера.
— Приходи один, — заключила она, — и надень что-нибудь приличное. Это не «Карлайл».
Когда короткие гудки сменили тишину, Джек ещё несколько секунд стоял с трубкой в руке, глядя в окно на серую пелену начинающегося дождя. Затем повесил трубку и побрёл в душ.
* * *К вечеру Нью-Йорк окончательно утонул в дожде. Мелкая и безостановочная морось превращала тротуары в мутные зеркала, в которых расплывались разноцветные отблески неоновых вывесок. Джек стоял под козырьком у дома на углу Пятой авеню — там, где весь квартал давно облюбовали торговцы антиквариатом и хозяева респектабельных художественных салонов. Латунная табличка у входа гласила: «Галерея Эшкрофт. Живопись и скульптура». Он поправил галстук — тот самый, тёмно-синий в едва заметную полоску, который перед отъездом заботливо упаковала Хелен, — одёрнул полы плаща и толкнул тяжёлую стеклянную дверь.
Внутри пахло воском для паркета, льняным маслом и слабой сладковатой ноткой сигарного дыма. Огромный хрустальный канделябр под лепным потолком заливал зал приглушённым светом янтарного оттенка, в котором мраморная скульптура женщины в центре зала выглядела живой — казалось, что драпировка на её плечах вот-вот качнётся от сквозняка. По стенам, в тяжёлых золотых рамах, теснились пейзажи в духе Гудзонской школы: грозовые ущелья, водопады, одинокие всадники на фоне закатного неба. У дальней стены, между двумя высокими бархатными портьерами, висел единственный портрет — мужчина в чёрном костюме, чьё лицо художник наделил ледяной невозмутимостью Пола Ньюмана. Несколько пожилых посетителей в дорогих пальто неспешно переходили от картины к картине, вполголоса обсуждая мазок и происхождение полотен. Паркет из тёмного дерева, выложенный ёлочкой, отражал свет люстры с той полированной строгостью, какая бывает только в местах, где богатство не кричит о себе, а держится достойно.
«Неужели меня действительно вызвали сюда, чтобы предложить продавать всякую мазню нью-йоркским вдовам?» — Джек невольно усмехнулся собственным мыслям.
Эвелин появилась бесшумно — вышла из-за портьеры так, словно соткалась из полумрака зала. Сегодня на ней было совсем другое платье: строгое, тёмно-зелёное, наглухо застёгнутое до самой шеи, а волосы собраны в тугой узел. Ни кокетливой улыбки, ни того лукавого прищура, которым она весь вчерашний вечер держала Джека на крючке. Девушка, стоявшая перед ним сейчас, казалась совершенно другим человеком — холодным, деловым, чужим.
— Ты пунктуален, — произнесла она вместо приветствия. — Это хорошо. Идём.
Она провела его мимо скульптуры к неприметной двери в глубине зала, замаскированной под филёнку стены, а дальше — узким коридором для персонала, где пахло уже не воском, а сырой штукатуркой. В конце коридора обнаружилась ещё одна дверь, обитая потемневшей кожей. За ней начиналась лестница вниз — узкая, каменная, с чугунными перилами, каждая ступень которой уводила их всё дальше от приглушённого шума галереи и всё ближе к вязкой тишине, копившейся глубоко под землёй. Свет здесь давали редкие лампы в кованых плафонах, отбрасывавшие на стены длинные дрожащие тени. Откуда-то снизу доносился едва слышный гул — не то работающие трубы отопления, не то нечто, что Джек предпочёл не додумывать. Внизу лестница упиралась в массивную железную дверь. Эвелин трижды легонько постучала и через секунду толкнула дверь.
За ней их уже ждали двое. Первый — невысокий и худощавый мужчина лет тридцати пяти, в безупречно сидящем тёмно-сером костюме-тройке. Тонкая полоска усов над верхней губой была подстрижена с хирургической аккуратностью, а вот левую половину лица от