Царь Скорбь - Джо Хилл

Колин превосходил всех остальных в категории «Естественные науки», Артур не пасовал ни перед какими вопросами из «Искусства и литературы», Донна лучше любого другого разбиралась в «Истории», а Элли, Дочь Истинного Американца, похоже, знала все о «Спорте», не имея к данной теме ни малейшего интереса. Один только Ван отказывался играть всерьез, утверждая, что эти «Счастливые случаи» ведут в самое сердце гнилого нутра американской потребительской культуры, и участвовал в игре главным образом затем, чтоб доводить сестру до белого каления.

– Пожалуйста: «Обезболивающее номер один в Америке», – зачитал он вопрос с очередной карточки.

– «Тайленол»! – завопила Донна.

– Неправда! – завопил в ответ Ван. – Это – косяк пожирнее, без которого я загнусь до конца этой долбаной игры.

Донна занесла было руку, чтобы швырнуть в брата горстью игральных костей, но тут к друзьям подошла разыскавшая их Гвен. Взглянув на ее лицо, Артур вскочил с кресла. Восковая бледность, блеск в глазах, ошеломленный взгляд – всего этого ему вполне хватило бы, чтоб всполошиться, но гораздо сильнее потрясло Артура другое: Гвен разыскала их в пределах кампуса, там, где при нем не появлялась еще ни разу.

Конечно же, первым делом ему подумалось: «Это все Царь – не сумел дотянуться до Джейн Найсуондер, удравшей за пределы его досягаемости, и теперь зол, кипит яростью, требует от нас выбрать еще кого-нибудь вместо Джейн. Отдать ему одного из нас».

Эти мысли ранили больнее проглоченного осколка стекла. К тому времени с кресел поднялись все. Элли, обогнув стол, обняла Гвен. Тут Артур заметил в руке Гвен свернутое втрое письмо, но, оказавшись в объятиях Элли, Гвен бросила лист бумаги на игровое поле. Стоило Артуру разглядеть шапку колледжа Рэкхема, его напряженность немного ослабла. Выходит, Гвен пришла к ним вовсе не из-за Царя Скорби, а потому, что получила отказ? Ну да, ясное дело, ей отказали в приеме, а он, обнадежив ее, поступил крайне глупо, глупо и даже немного жестоко и теперь был готов сгореть со стыда…

Однако письмо лежало к нему вверх ногами, а Донна, стоявшая напротив, едва взглянув на листок, вслед за Элли обошла стол и звучно шлепнула Гвен по заднице:

– Вот сучка башковитая! Я так и знала, что тебя примут!

Артур развернул письмо к себе и принялся читать. С бумаги запрыгали, поскакали слова: «глубокоуважаемая», «экстраординарные», «славное прибавление в рядах наших студентов», «содружество преподавательского состава, обеспечивающее высокие стандарты обучения»…

Вскочив на кресло, он вскинул над головой сжатые кулаки и завопил – громко-громко, на весь культурный центр:

– Блистательная, черт побери, Гвен Плебс только что поступила в девяносто восьмой из лучших гуманитарных колледжей Америки! – прокричал он. – Как тебе это нравится, Рэкхем?!

Его объявление встретили громкими ироническими «ура».

– Ох, детка, сегодня мы тебя так напоим – придется заявление на именную стипендию от «Анонимных Алкоголиков» подавать! – пообещал Ван.

Артур спрыгнул с кресла, и Гвен, дрожа всем телом, шагнула в его объятья.

– Все прошло как по маслу, – сказала она, щекоча дыханием шею Артура. – Теперь и я стану одной из вас.

– Ох, милая, – заговорила Элли, – думаешь, чтоб… быть одной из нас, тебе непременно требовалось поступать в эту богадельню?

Артур поцеловал Гвен в макушку.

– Вот, видишь, – сказал он, – случается, и хорошие парни в итоге выигрывают.

По такому случаю все согласились перебраться в Терновники и оттянуться как следует. Колин заявил, что пить пиво, празднуя такой день, – чистой воды преступление, что люди цивилизованные в таких случаях оперируют скотчем, да и Луэллину наверняка захочется присоединиться к компании. Тем более что одно из рекомендательных писем для Гвен писал именно он. Следуя некоему молчаливому уговору, Макбрайды и Элли поехали с Колином, втиснувшись в вишневый «Кадиллак» его деда, оставленный на студенческой стоянке, а Артур вместе с Гвен направился к ее «Цивику». Машину Гвен оставила на площадке для персонала, за культурным центром, отведенной под автомобили хозработников и обслуги из кафетерия.

Тут Гвен схватила Артура за руки, развернула к себе, и оба поцеловались – не сдерживаясь, прижавшись друг к дружке изо всех сил, пошатываясь, кое-как удерживаясь на ногах, – и, наконец, расхохотались от счастья. Завершив поцелуй, Артур повел Гвен через стоянку, к машине, но не успели они сделать и трех шагов, как он заметил Тану Найсуондер.

Только что выбравшаяся из автомобиля для развозки заказов с эмблемой «Заткнись и Жри», со стопкой коробок пиццы в руках, Тана заметила их примерно в тот же момент. Округлые щеки ее порозовели на вечернем морозце, однако в темных глазах не отражалось ничего, кроме тупой безысходной тоски. Артур мягко высвободил ладонь из руки Гвен. Гвен, взглянув туда же, куда и он, смущенно прикрыла губы ладошкой.

Остановившись напротив, Тана оперла с трудом удерживаемые в обеих руках коробки с пиццей на выпирающий вперед живот, точно на полку.

– Привет, Тана! – заговорила Гвен. – Как дела?

Тана, устремив на нее остекленевший взгляд, качнулась из стороны в сторону, будто под воздействием чего-то этакого.

– Сеструха погибла, – сообщила она. – Сгорела заживо. А вы как поживаете?

– Что? Когда? – спросил Артур, отстраненно отметив, что биение сердца в груди почти не ускорилось, что физически он, можно сказать, не испытал ни малейшего потрясения.

– На Пасху. Ее нашли в «Ранчеро» с водительскими правами в сумочке. Позвонили матери, в тюрьму, а мать позвонила мне. Опознавать Джейн пришлось по карточке из стоматологии, по зубам, но это она. И о скорой гибели она была в курсе. За пару дней до Пасхи звонила мне с дороги и так и сказала. «Мне, – сказала, – не жить».

Гвен, обойдя рытвину в гравии, забрала у нее коробки с пиццей, водрузила их на крышу «Цивика», обняла Тану, а Тана, уткнувшись носом в ее плечо, расплакалась. Плакала она довольно долго, и все это время Гвен молча гладила ее по голове… а прислушивавшийся к себе Артур так и не почувствовал ничего особенного. Где-то он слышал, будто примерно то же происходит с получившими серьезную травму – что человек, которому внезапно оторвало ноги, крайне редко чувствует боль сразу.

– Побудешь со мной после работы, Гвен? – попросила Тана. – Останешься у меня? На душе жуть как погано… и дома одной быть не хочется. Особенно пока темно.

– Побуду, сколько потребуется, милая, – заверила ее Гвен.

– Она, конечно, на редкость паршивой бабой была, – прошептала Тана, – но все-таки мне родня…

– Ничего, сегодня вечером я тебе родню заменю, – пообещала Гвен. – С радостью. Кстати, работать тебе обязательно?

Тана, прерывисто вздохнув, приложила ладонь к животу.