Кибергерилья. Цифровое подполье против Пентагона - Тим Джордан
Во время Второй мировой войны многие капиталистические государства выработали корпоративный подход к управлению политикой, культурой и экономикой. Опыт централизованной военной экономики был использован для контроля над рабочим классом, что привело к созданию государства всеобщего благосостояния, заботящегося не только о богатых. Это была не просто уловка правящего класса, а компромисс, основанный на борьбе рабочих, целью которого было уменьшение классового конфликта путём его институционализации. Профсоюзы вели переговоры с работодателями, всё чаще под надзором государственных органов, стремившихся сохранить капитализм, ограничив радикальные выступления. Хотя этот рассказ идеализирован, он хорошо отражает то, как в капиталистических странах воспринималась классовая борьба — как главный экономический вопрос.
Одновременно холодная война сделала противостояние коммунизма и капитализма центральным мировым конфликтом. Любые политические движения рассматривались как эпизоды глобального противостояния СССР и США, каждый из которых олицетворял свой политический, культурный и экономический строй. Это придало классовым отношениям статус центральной политической проблемы. Так, антиколониальные движения часто рассматривались через призму этой борьбы: станет ли новая власть коммунистической? Любая революция оценивалась через вопрос — «коммунистическая ли она?» Вмешательства сверхдержав в дела колоний определялись состоянием холодной войны. Кроме того, многие антиколониальные движения включали марксистские элементы. Яркий пример — кубинская революция, где национализм постепенно уступил место социалистической модели под давлением США и при поддержке СССР. Все эти процессы вновь подчеркнули роль классовой политики как на локальном, так и на глобальном уровнях.
К этому добавился ещё один фактор: успех СССР во Второй мировой войне и роль коммунистических партий в антифашистском сопротивлении привели многих интеллектуалов к марксизму, часто при слепоте к репрессивной системе Восточного блока. Символом этого стал Жан-Поль Сартр, перешедший от экзистенциализма к активному марксизму в 1950-е годы. В этот период марксизм играл ключевую роль в интеллектуальной жизни, влияние которой сохранялось вплоть до 1970 годов. В результате классовые отношения и марксистские интерпретации стали центральными в общественной мысли.
В целом, послевоенная эпоха может рассматриваться как время, когда классовая политика всё больше становилась рамкой для всех политических конфликтов. Это не значит, что вся политика сводилась к классу, но всё происходило в его контексте. Однако к концу 1960-х годов радикальная политика переживает мощный сдвиг. Он выразился как в появлении множества новых движений, так и в последнем всплеске радикального марксизма. В 1970-е годы возникают движения, которые больше не сводятся к классовым вопросам и даже открыто отвергают такую редукцию: феминизм второго поколения, борьба за гражданские права в США, Северной Ирландии и других странах, экологические, антирасистские и движения за чёрную самоидентичность. Всё это сформировало среду, где центральной политической проблемой уже не обязательно был класс.
В то же время многие активисты ощущали, что потрясения, особенно события 1968 года, подтвердили важность классовой борьбы — особенно когда она освобождалась от «мертвой хватки» коммунистических партий, находившихся под влиянием СССР, и превращалась в поиск обновлённых форм марксизма. Для многих близость революции служила доказательством верности марксизма и необходимости усиления классовой борьбы. Однако теперь, оглядываясь назад, это можно рассматривать как последний всплеск марксизма. Не то чтобы марксизм исчез вовсе, но его доминирование как радикальной идеологии, определявшей структуру классовых отношений и задававшей труд-капитал как центральную политическую ось, начало ослабевать. На интеллектуальном и политическом уровнях к 1970-м годам структура радикальной, внеинституциональной политики претерпела серьёзные изменения. Ален Турен вспоминал, что именно в этот период возникло само понятие «социальное движение»:
— Идея социального движения была задумана, по крайней мере в моём понимании, как альтернатива традиционной концепции классового конфликта. Не в смысле реформизма, а в том, что, говоря о классовом конфликте, мы обычно имеем в виду объективный процесс капиталистического развития или социально-экономического кризиса. Когда же мы начали говорить о социальных движениях, мы пытались выработать новый подход, передав инициативу самим участникам.
Постепенно стало ясно, что даже обновлённые формы марксизма уже не способны объяснить новые формы борьбы, которые развивались в 1970-е годы. Это был не резкий разрыв, а постепенный процесс, полный противоречий. Например, на теоретическом уровне одно из самых влиятельных направлений того времени — альтюссерианский марксизм — представлял собой попытку восстановить «научного Маркса». Это направление долгое время оказывало сильное влияние, но теперь часто рассматривается как ошибочное и как свидетельство окончательного упадка радикального марксизма. Похожие усилия предпринимались для соединения марксизма с другими теориями и движениями, набирающими популярность. Так появилось фрейдо-марксистское направление, стремившееся объединить классовую борьбу с психоанализом, а также социалистический феминизм, пытавшийся теоретически и практически связать феминизм с отношениями между трудом и капиталом. Все эти попытки были частью последнего всплеска марксистской мысли, которая долгое время оставалась основой радикальной политики.
Когда эти подходы зашли в тупик или были отвергнуты — будь то гипермарксизм французского маоизма после 1968 года или неудачи в соединении радикальных движений с профсоюзами, — стало ясно, что формируется новая структура радикальной политики. Эта новая структура исходила из осознания, что каждое движение должно вырабатывать собственные идеи и формы действия. С точки зрения активизма социальные движения стали самоопределяющимися. Больше нельзя было предполагать, что новая форма марксизма или вообще классовая политика способна охватить все формы борьбы — женщин, чернокожих, колонизированных народов, представителей разных сексуальностей, экологов и будущие, ещё не оформившиеся движения. Напротив, классовая политика, определявшая противников как экономически доминирующий класс, часто не понимала новые формы угнетения. В возникающих движениях угнетателями определялись не правящие классы, а мужчины, белые, колонизаторы, империалисты, принудительная гетеросексуальность, разрушители природы и т. д.
В этой новой структуре важно понимать два ключевых момента.
Во-первых, она основана на сосуществовании множества разных движений, каждое из которых формирует и определяет собственную радикальную повестку. Это многообразие движений становится как практической, так и интеллектуальной рамкой радикальной политики.
Во-вторых, любая новая политика должна определять себя в отношении к этой рамке множества форм борьбы — взаимодействуя с ней или противопоставляя себя ей.
Это не означало исчезновение марксистской или рабочей политики — скорее, они стали лишь одними из многих направлений. Это важно, потому что 1980–1990-е годы ознаменовались заметным ростом того, что можно рассматривать как классовые конфликты. Реакция на либерализацию 1960-х и «тяжеловесность» корпоративного или социального государства привела к программам приватизации, сокращения социальных расходов, возвеличиванию рынка — всему тому, что принято называть неолиберализмом. Эти меры были частью правоконсервативной попытки перестроить экономику в интересах корпораций и капитала, а не профсоюзов и