Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

Еще одним стимулом для композитора служило то обстоятельство, что он получал гонорар из благородных рук просвещенного директора Мариинского театра Ивана Александровича Всеволожского, бывшего царского сановника, который жил какое-то время в Париже и который был решительно настроен очистить театр от разъедающего самодовольства и бюрократического упрямства. Именно Всеволожский — терпеливый, тактичный и решительный соратник Петипа — задумал и целиком осуществил проект «Спящей красавицы», создав к тому же эскизы многих костюмов.

Вначале балет приняли смешанно. Неведомое доселе изящество музыки Чайковского и отсутствие на сцене привычных пустяков оскорбили наиболее консервативных балетоманов из первых рядов партера. Общий эффект оказался намного выше всего того, к чему они так привыкли. По меньшей мере один дальновидный критик увидел в балете «триумф искусства, в котором соединились музыка, танец и живопись», и вскоре «Спящая красавица» уже пользовалась огромным успехом у публики далеко за пределами привычной аудитории и признавалась людьми сведущими как высшее достижение Петипа.

«Спящая красавица» стала одним из тех балетов, которые меняли жизнь и вкусы общества. Невские пиквикианцы тоже оказались под действием этих чар. Леон Бакст вспоминал, что во время представления он на три часа погружался в волшебный сон, опьяненный феями, принцессами, великолепными, изобилующими золотом дворцами и очарованный старой сказкой[34]. Вальтер Нувель и Александр Бенуа ходили на этот балет с завидной регулярностью и посмотрели его однажды целых шесть раз за неделю, а потом еще два раза в один и тот же день. Бенуа, плененный музыкой Чайковского ничуть не меньше, чем его ровесники музыкой Вагнера, писал, что это было «то самое, что [он] всегда как-то ждал»[35]. Лет пятьдесят спустя он, оглядываясь назад, вспоминал, что эта музыка «возбудила в группе русских юношей то пламенение, которое приняло в начале 1890-х годов характер настоящего исступления»[36]. И немного сдержаннее утверждал:

В один из дней 1890 года из далекой Перми в Петербург приехал двоюродный брат Дмитрия Философова для того, чтобы изучать здесь юриспруденцию. Его звали Сергей Павлович Дягилев, и он сразу же постарался заручиться расположением участников привилегированного кружка невских пиквикианцев. Вначале те скептически отнеслись к напористому молодому человеку, который вел себя довольно самонадеянно и явно намеревался обратить на себя внимание большого города. Он приводил этих европеизированных петербуржцев в замешательство своей неотесанностью и чрезмерной русской непосредственностью. Да и выглядел он не менее странно: его квадратная голова казалась слишком уж крупной для такой фигуры, а в густых черных волосах красовалась по-барсучьи белая прядь. У него был проникновенно-грустный взгляд, который придавал ему сходство с бульдогом, при этом он отличался жизнерадостным нравом: смеясь, он во всю ширь разевал похожий на бездну рот. «Мы смотрели на него свысока… и относились к нему с явной долей превосходства»[38], — писал Вальтер Нувель. Бенуа с иронией отмечал, что Дягилев проявлял «явное безразличие к [их] эстетическим и философским разговорам»[39] и, помимо этого, имел дурной вкус в музыке, будучи пристрастным к Верди и Массне. Вид у него был самый что ни на есть цветущий. «То неизменное воодушевление, та говорливость и легкость, с какой он выражал себя, глубокий рокочущий голос — все это выдавало в нем энергию и действовало на нас заразительно, — вспоминал Вальтер Нувель. — И вместе с тем в нем определенно было что-то провинциальное. Ему недоставало той непринужденности и апломба, которые отличают молодого столичного жителя»[40].

Serge de Diaghileff, как он эффектно себя обозначил, с особым интересом относился к Бенуа. Прогуливаясь однажды где-то за городом, приятели устали от жары и прилегли отдохнуть в тени дерева. Бенуа завел возвышенный разговор о русской музыке, как вдруг Дягилев без всякой на то причины навалился и принялся в шутку «тузить» его, «хохоча во все горло». Утонченный и благовоспитанный Бенуа, так же как и его друзья, «враждебно настроенный в отношении всякого рода „физических упражнений“, особенно же драк»[41], пришел от этого в ужас. Он с воплем скинул с себя нападавшего. Так кем же был этот импульсивный, порывистый юноша и чего он хотел от жизни?

Дягилев родился в 1872 году в зажиточной дворянской семье. Его отец Павел Павлович служил тогда в Кавалергардском полку в чине штабс-ротмистра, а позже поднялся в звании до генерал-майора. Мать умерла вскоре после его рождения, и отец женился во второй раз на Елене Валерьяновне Панаевой, великодушной женщине, которая стала Сергею любимой мачехой и родила ему двух сводных братьев, Юрия и Валентина, — трое мальчиков воспитывались на равных в спокойной семейной обстановке. «Никогда не говори „я не могу“. Когда хотят — всегда могут»[42], — учила маленького Сережу мачеха. И он всю жизнь следовал этому совету.

Финансовое положение Дягилевых было ненадежным, и можно с легкостью представить себе, как Антон Павлович Чехов иронично описал бы их шаткую ситуацию в одном из своих рассказов. Первые годы жизни Сергей в основном провел в Петербурге, но в 1878 году его отцу, Павлу Павловичу, пришлось вернуться в Пермь, чтобы привести в порядок дела на семейном винокуренном производстве. (С именем Чехова эта история связана еще и тем, что, по признанию самого драматурга, действие его пьесы «Три сестры» происходит в одном провинциальном городе вроде Перми.) Отец Павла Павловича заработал состояние на водке, после чего сделался щедрым филантропом, содержал за свой счет многие общественные учреждения в городе и занимался благотворительностью^{8}. Впоследствии, увы, он стал фанатично религиозен (и, по некоторым свидетельствам, даже глотал деревянные распятия), а когда в законодательство внесли изменения, касающиеся торговли алкоголем, и доход от производства водки упал, перед семьей замаячила угроза банкротства. Рассеянный и безответственный по натуре Павел Павлович был не из тех, кто мог бы все уладить.

Затерявшаяся на просторах огромной страны Пермь, столица малонаселенного региона размером с Австрию, находилась в двух тысячах верст к востоку от Петербурга, вдалеке