Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
Поэтому вполне понятно, почему, когда у перонизма начался конфликт с Церковью, жители Вилья Фокс — которую называли «маленьким Берлином» за сопротивление во время «освободительной» — начали делить между собой старую приходскую часовню, где уже много лет не было священника.
«Мне достаётся столько-то листового железа, тебе — балки, клуб „Доррего“ может забрать черепицу, а скамьи — в школу № 6…»
Разумеется, всё это происходило до Второго Ватиканского собора, Великой миссии и бурного подъёма движения священников третьего мира.
Политика и культура шли рука об руку в стране, и, как будет видно, это вовсе не открытие, сделанное после разочарования, вызванного крахом великих социалистических экспериментов. Католическое действие соперничало с нами за Народный культурный кружок и его Народный университет Флорентино Амегино, учреждение, созданное людьми левых взглядов. Католики, которые, как я уже говорил, были не священниками из «третьего мира», а носителями плебейских иммигрантских фамилий, ставших аристократическими: Энрико́, Руис Морено, Рага́со де Фернандес, Пиччирилли, — победили нас и вытеснили на памятном собрании, в дождливую ночь, когда, как и на первых выборах, выигранных Альенде в Чили, они заставили голосовать даже пожилых пенсионерок-преподавательниц, согнанных всеми своими лучшими финансовыми средствами. Их сторонники жили в центре и имели автомобили. Наши — в районах с грунтовыми дорогами, ездили на велосипедах. Нам осталось утешение — победить их хитростью (по правде говоря), например потребовав именной формы голосования, что растянуло собрание на часы, и добиться, чтобы театральный зал назвали «Висенте Примавера» — в честь известного народного активиста региона, вопреки весьма выразительному «Белисарио Рольдан». «Идеологическое» пронизывало всё, и значение имени, цвета, знамени или флага имело столько же важности, сколько битва при Касерос или форсирование Эбро.
Заседания группы PRAXIS проходили у нас дома и по правилам подполья, ведь если уж делать революцию — то всерьёз. Революционное движение не должно быть легальным, ведь это означало бы с самого начала принять правила буржуазии.
На одном из первых собраний, проходивших у меня дома — разумеется, в доме моих родителей, в Вилья-Фокс, — я попросил брата, которому тогда было лет пятнадцать, предупредить меня, когда придут двое друзей. Брат сидел на пороге уличной двери, уже вечерело. Через некоторое время он вбежал с заговорщицким тоном:
— Слушай, слушай, идут двое типов, выглядят как реклама «до и после того, как выпьешь Тодди».
Это были Гордо́ Мадера и Тала.
Мы проводили политические курсы по текстам Сильвио Фрондиси: аргентинская действительность, мировая интеграция, последняя стадия империализма (в которой предвосхищалась глобализация), занимались некоторыми теоретическими, так сказать, практиками о войне и много пропагандировали. Не существовало иерархических функций — только ответственность и сменное руководство группой. Пас был тем, кто задавал «линию», например учил нас управлять любыми видами транспорта и оружия, которые представлялась возможность освоить — от автомобилей и локомотивов до кораблей и танков. По «этим странным делам жизни» единственным, кто со временем научился управлять почти всеми этими машинами, оказался я.
Талу завораживала диалектика, и мы нашли заманчивое эссе «Диалектический материализм» Эухенио Вердена, которое пыталось преодолеть экономизм «Элементарных принципов философии» Политцера, классического труда того времени. После каждого собрания мы выходили рисовать лозунги на стенах под руководством Гордо Мадеры, у которого было такое живописное рвение, что однажды его арестовали за то, что он разрисовал автобус компании «Кракко». Разумеется, лозунги движения были скорее идеологическими, чем политическими. Например: «Кризис этого правительства — это провал буржуазии. Единственное решение — правительство рабочих. MIR Praxis». Мы также продавали газету «Революция», от которой у меня не сохранилось даже клочка на память.
Все мы работали, а некоторые к тому же учились. Пас учился на химика и встречался с девушкой, и настолько ему хотелось объяснить Мадере — своему старому другу по временам UCRI, самопровозглашённому «профессиональному революционеру», — почему он учится и почему встречается, что теперь мне ясно: уже тогда его радикализм был чистым обломком и он готовился к карьерной жизни.
Лилиана Дельфино.
В те годы — как уже было сказано — политика, прямо или косвенно, была частью культуры людей. Запрещённый перонизм задавал ритм и, вопреки надеждам его врагов, не растворялся, а возрождался в новом поколении. Он начинал становиться любимцем той интеллектуализированной мелкой буржуазии, которая вдруг открыла для себя «национальное бытие» и нашла его в перонистском субъекте. Именно группа PRAXIS — своего рода кузница кадров, достойная подражания и сегодня, с соблюдением всех дистанций — сформировала десятки товарищей, которые в целом затем разделились на тех, кто пошёл создавать революционный перонизм, и тех, кто предпочёл независимые пути.
В этом контексте пришла Кубинская революция, потрясшая Латинскую Америку сильнее любого урагана. Наша группа содействовала созданию комитетов поддержки этой революции. Это была самая конкретная форма политического действия, к которой мы приступили, и она заставила нас договариваться с другими силами — в том числе разумеется, с Коммунистической партией, которая была мастером в организации «революционных» акций в поддержку революций в других странах. С перонизмом тогда ещё нельзя было делать многое, поскольку в первый год революции, особенно до жёсткой позиции Второй Гаванской декларации, национальный либерализм воспринимал движение Фиделя и Че как нечто подобное Революции Освободительницы. Делегация повстанческой армии участвовала в праздновании 150-летия Майской революции, 25 мая 1960 года, со своими бородами, беретами и неформальностью — в контрасте с прусскими касками, султанами и фанфарами латиноамериканских армий. Джон Уильям Кук имел серьёзные трудности внутри перонизма из-за вопроса о Кубе.
Наконец, мы организовали комитеты в Сарате. Органические силы составляли PRAXIS и КП, остальные относились к так называемым «независимым». Первые собрания проходили в кафе «Эль Моро», где собирались все заметные люди города: радикальные политики, левые, профсоюзные активисты, букмекеры, поэты, игорные дельцы, дешёвые сутенёры — словом, всё. Там я познакомился с Тито Терпиным, генеральным секретарём КП в регионе. Он говорил о себе, что является «печатью партии». Терпин, всегда в сером костюме, жестянщик по профессии, был лет пятидесяти с лишним и смотрел на меня, как на пятнадцатилетнюю девчонку, закуривая сигарету от окурка предыдущей. Я был «молодым марксистом», рабочим, который, не достигнув совершеннолетия, входил в Временную