Кибергерилья. Цифровое подполье против Пентагона - Тим Джордан

Киберпанк, как показано на примере романа Гибсона Neuromancer, ярко демонстрирует высокую степень вовлечённости и удовольствия хакеров от взаимодействия с технологиями. Факты подтверждают, что реальная хакерская практика действительно стремилась к симбиозу человека и машины: «Оптимальное программирование возможно только, когда все препятствия между вами и чистым компьютером устранены — идеал, который вряд ли будет достигнут, пока хакеры не сольются с компьютерами биологически». Ранние хакеры достигали этого ощущения концентрацией и полным погружением в информацию, почти сливаясь с компьютерной средой.

Подобная степень комфорта и слияния с технологией контрастирует с общепринятыми страхами общества цифровой эпохи. Однако, несмотря на технологическую вовлечённость киберпанков, их интимная связь с технологиями имеет и негативные последствия. Аномия, встречаемая детективами в жанре Private Eye, у киберпанков превращается в законную безграничность матрицы и дикий физический мир постурбанистической дистопии. Свобода в матрице часто оплачивается физическими ограничениями в реальном мире. Примером является хакер Нео из фильма «Матрица»: он физически замкнут в маленькой комнате, пока перемещается по киберпространству. Аналогично, бойцы свободы в фильме ограничены маленьким ржавеющим космическим кораблём, с которого они исследуют нематериальные земли, обладающие сверхчеловеческими способностями.

Хотя индивидуальные исследования капиталистической матрицы приносят личный кайф, социальные условия киберпанка неизменно описываются в мрачных, дистопических тонах, с постоянной угрозой физического насилия на фоне. Готовность и способность киберпанков и хакеров наслаждаться информационной близостью отличает их от других. Когда Нео в «Матрице» впервые получает загрузку продвинутых боевых навыков в мозг, мгновенно обучаясь новым техникам, на его лице отражается сильный шок, и он просто выкрикивает слово «Больше!». Однако сродство с информацией и контроль над ней могут оказаться несовместимыми из-за соблазнительно-навязчивых свойств киберпространства; его способность «терять себя» парадоксально наделяет оба описания — и киберпанка, и хакера — сексуальным напряжением.

Он плакал бы об этом, во сне, просыпаясь один в темноте, свернувшись в капсуле в каком-нибудь «кофейном» отеле, руки вцепились в матрас, пенопласт сжат в пальцах, пытаясь достать консоль, которой не было… Для Кейса, живущего ради бестелесного восторга киберпространства, это было Падение. В барах, где он появлялся как ковбой-ас, элитная позиция предполагала определённое спокойное презрение к плоти. Тело было мясом. Кейс попал в тюрьму собственной плоти.

Несмотря на язык физичности, такое наслаждение содержит внутреннее противоречие, так как основано на ощущении «бестелесного восторга». Псевдосексуальное удовольствие от информационной близости достигается, парадоксально, ценой утраты контакта с физической средой. Хотя разрыв между физическим и абстрактным наиболее драматично выражен в дегуманизирующих сюжетах научно-фантастического киберпанка, это также сильный элемент в социально-реалистическом романе «Микросерфы» Коупленда, где тема неудобства собственного тела повторяется:

«Я даже больше не занимаюсь спортом, и мои отношения с телом стали странными. Раньше я играл в футбол три раза в неделю, а теперь чувствую себя боссом, отвечающим за неуспевающего. Мое тело — как универсал, в котором я вожу свой мозг, как субурбанная мама возит детей на хоккейную тренировку».

Такие примеры тесно совпадают с описаниями того, как хакеры обычно мало заботятся о своих телесных потребностях или внешнем виде, погружённые в свою деятельность. Этот недостаток интереса к телесным аспектам периодически и странным образом кульминировал в ежегодном конкурсе, организуемом хакерским сообществом MIT, чтобы найти самого уродливого «ботаника» на кампусе. Даже когда хакеры демонстрируют физическую ловкость, их активность чаще всего представляется как альтернатива или побег от жизни хакера. Например, рассказ Цутому Симомуры о его детективных киберпогонях за известным хакером Кевином Митником чередует абстракцию программирования с поездками в снежные горы, чтобы получить квалификацию инструктора по лыжам.

Глубокое воздействие уменьшения значимости физического и, как обсуждалось ранее, возрастание значимости абстрактного признаётся как неотъемлемый аспект жизни программистов, насыщенной информацией, что требует принятия стерильного мышления «микросерфа».

Мы отдаёмся чистому удовольствию от технического, почти сексуальному наслаждению потоком мыслей. Часть меня скорбит, но я знаю, что нет другого пути: человеческие потребности должны пройти через код. Они проходят через полупроницаемую мембрану, где фильтруются срочность, страх и надежда, и только разум проходит дальше… Реальные человеческие путаницы здесь не выживут. Всё, чего мы хотим достичь, всё, что система должна обеспечить, должно быть денатурировано при переходе к машине, иначе система умрёт.

Ещё одно сравнение в киберпанк-фантастике, передающее интенсивность погружения в информационные потоки, — психоделическое путешествие под воздействием наркотиков. Доступ к информации описывается как «погружение в блаженство и числа… числа и блаженство… числа перевешивают блаженство, так что весь мир кажется математической формулой… полон медленного экстаза, длинной, протяжённой парада нежности». Несмотря на драматизм, подобные художественные образы имеют значение для реального мира вычислительной техники. Ульман, описывая состояние разума своих коллег-мужчин, использует схожие термины:

— Мир, как его понимают люди, и мир, как его нужно объяснять компьютерам, соединяются в программисте в странном состоянии расщепления. Проект начинается в уме программиста с красотой кристалла. Я помню ощущение системы на ранних стадиях программирования, когда знания, которые я собираюсь представить в коде, кажутся прекрасными своей структурностью. На время мир становится спокойным, математическим местом. Человек и машина кажутся настроенными на состояние грации, как огранённый алмаз.

Этот амбивалентный тон отражает ключевой аспект корней реального хакерства и его недостатка радикальности, на который частично откликается хактивизм. Важная черта амбивалентности как киберпанков, так и реальных хакеров — то, что их техническое мастерство часто достигается ценой чрезмерно навязчивой и в конечном счёте одинокой близости к информационным средам. Положительный умственный кайф от взаимодействия с абстрактными системами достигается ценой связи с реальным миром.

Информационная зависимость

Хакер хочет проникнуть внутрь. Проникновение — это принцип зависимости хакерства. Оно вызывает тревогу, так как является меланхоличным упражнением в бесконечной потере. Опыт предела, который предоставляет киберпространство, — это тревожный, вызывающий зависимость опыт, где реальное проявляется как утрата. Матрица слишком сложна и фрагментирована, чтобы поддаться единому взгляду. Отсюда притягательность киберпространственной зависимости: подключиться — значит кратко и захватывающе приблизиться к власти; не иметь возможности подключиться — значит бессилие. Более того, киберзависимость и мистика хакера предполагают власть через анонимность. Это мечта о восстановлении силы и целостности через наблюдение чудес и возможность остаться невидимым. Но какая странная и запутанная мечта: сила достигается лишь через согласование своих нейронных связей с логикой компьютера, через победу над системой, становясь самой системой.

Образ плоти как тюрьмы и реального мира как утраты особенно ярко выражает тревожное восприятие физического, которое стимулирует хакерское отношение к абстрактному. У хакеров проявляется схожее, хоть и менее выраженное, чувство привязанности к «системе», будь то сложные телефонные или компьютерные сети: «Между нами и телефонной компанией настоящие отношения любви и