Об этом не сообщалось… Записки армейского чекиста - Михаил Артемьевич Белоусов
Для начала Харитон Карпович установил наблюдение за всеми строго засекреченными объектами гитлеровцев как в самой Полтаве, так и в её окрестностях, благо что есть нужно всем, а гебитскомиссариат снабжал продовольствием всех — от штаба главнокомандующего и руководства полевого гестапо до инвалидной музыкальной команды. Вскоре внимание Плаксюка привлекла неприметная с виду воинская часть, расположившаяся в зданиях трикотажной фабрики. Харча «трикотажники» потребляли изрядно, но не было ни одного случая, чтобы его отвозил туда кто-либо из служащих комиссариата. В определенное время на склад приезжала крытая машина и фельдфебель-немец получал по накладным положенное.
Именно рацион обитателей фабрики и заставил задуматься Харитона Карповича. Наряду с высококачественными «начальственными» пайками фельдфебель получал и много подпорченного, лежалого — разве что чуть получше арестантского пайка. Гитлеровцы такой дряни есть не станут, а на концлагерь вроде не похоже. Улучив удобный момент, во время передачи очередной «выручки» шефу Плаксюк в осторожной форме поделился с ним своими сомнениями. Рассказав о таинственном фельдфебеле, он даже взял на себя смелость покритиковать немецкое командование.
— Неправильно, по-моему, получается, герр Шульц. Солдату для наступления сила нужна, а на мерзлой картошке далеко не уедешь.
— Ты бы лучше своими делами занимался. А мы сами знаем, кого и как надо кормить.
— Ага, штрафники, значит…
— Вернее, смертники. Абвер…
— Я ж и говорю — штрафники. За что же их так, бедолажных? Немцы как-никак…
— Да не немцы, а ваши — русские и украинцы. Глупые люди. У тебя вот есть голова на плечах, ты сытно ешь, и пули от тебя далеко летают. А они пойдут на ту сторону, и там им капут, крышка. Теперь понял?
— Шпионы, значит? Вот-те страсти господние!..
— Ну вот. Только ты держи язык за зубами. С абвером шутки плохи. Этот выскочка Мильке без году неделя в подполковниках ходит, а паек получает получше генеральского. Грабят нас среди бела дня…
После этого разговора Харитон Карпович планировал своё время так, чтобы к приезду абверовского фельдфебеля всегда быть на месте. Разделить общее количество отпущенных продуктов на примерную норму дневного пайка было нетрудно, а в результате Плаксюк мог контролировать количественные колебания будущих шпионов и диверсантов, обучавшихся в школе. По этой простой арифметике определялись дни вероятной заброски агентов к нам, и органы контрразведки фронта теперь заранее могли подготовиться к встрече «гостей».
Во время своих частых поездок по селам Харитон Карпович давно приметил хорошо замаскированный полевой аэродром, километрах в пятнадцати от Хорольского тракта. Заночевав как-то в тех краях на глухом хуторе, он разговорился за ужином со стариком пасечником. Словоохотливый дедок после первой же стопки первача разгорячился и на чем свет начал клясть гитлеровцев:
— Вот ты вроде на службе новой состоишь, а я тебя всё одно не боюсь и скажу, как оно есть. Поганая у тебя служба, Харитон, и хозяева у тебя паскудные.
— Дак не сам же… Приставили…
— Не сам, не сам… Они тебя приставили, а ты, стервец, своими-то руками народ обираешь. Гляди, Харитон, как бы тебя пуля шальная не нагнала. За такие дела — сам понимаешь…
— Ну, ты полегче. Больше бы таких обирал… Ты забыл, кто тебе осенью помогал улья хоронить?
— На спасибо надеешься? А ты не надейся. Я теперь злой до крайности.
— Что ж так?
— Покоя антихристы твои лишили. Теперь что ни ночь: у-у-у-у… Прямо напасть какая-то.
— Волки, что ли?
— Сам ты — «волки». Моторами гудуть. Аэродром тут у них неподалеку. Так они почти каждую ночь обучение устраивают. Когда погудут — и убираются подальше, а когда — всю ночь прямо над головой. Учат своих с неба прыгать. Один бандюга мне прямо на камору свалился. Я обмер со страху, а он, подлец, по-нашему зубы скалит: мол, пожрать, дед, не найдется? Смолы ему горячей на том свете…
— И часто, говоришь, прыгают?
— Да, почитай, каждое воскресенье, а то и в субботу, заразы на них нет, проклятущих.
Подозрения Харитона Карповича ещё больше усилились после того, как на узком проселке его обогнала знакомая легковушка — на этом «опеле» ездил только хозяин «трикотажной» команды подполковник Мильке. Поэтому, выехав на тракт, Харитон Карпович повернул свою лошаденку в противоположную от Полтавы сторону и на следующий день был уже в Гадячском лесу. Знакомый связник привел Плаксюка в полуразвалившуюся сторожку лесного обходчика, и вскоре сюда же приехал командир местных партизан Григорий Беспалько.
Харитон Карпович рассказал обо всем увиденном и услышанном и подытожил, что неплохо было бы одним махом накрыть летающих птичек — самолеты попалить, охрану уничтожить, а тех, залетных, в спокойной лесной обстановочке аккуратно допросить: куда собирались лететь и что делать?
— Тут выгода двойная, — убеждал он командира. — Во-первых, фашистам дулю с маком покажем, а во-вторых — все сведения из этих подлецов вытрусим сами, не нужно будет нашим чекистам за этой сволочью по лесам да по оврагам на той стороне гоняться — у них и без того работы по горло.
Но Беспалько все же решил запросить по радио «Дон» и к утру получил «добро».
Операцию решено было провести в ближайшее воскресенье. Беспалько разделил отряд на три группы, и каждая получила свою боевую задачу. Несмотря на горячие мольбы Харитона Карповича оставить и его в отряде и дать хоть разок пальнуть по этим гадам, Беспалько выделил двух дюжих хлопцев в провожатые и те кратчайшим путем вывели Плаксюка на дорогу. Обидевшись на партизан, он даже не попрощался с ними и, без нужды нахлестывая лошадь, покатил к своему гебитскомиссару.
Когда Беспалько с отрядом вышел в район абверовского аэродрома, ему стало ясно, что весь план операции придется менять. Кругом, сколько глаз хватает, безлесная степь. В единственной, тянущейся на много километров ещё невысокой посадке обосновались гитлеровцы — в редком кустарнике здесь партизанские разведчики насчитали четыре разборных ангара. Охраняли аэродром эсэсовцы — не меньше взвода, да ещё и с собаками. О том, чтобы брать их в лоб, и речи не могло быть.
Прошел день, другой, а нужного решения всё не было. И словно дразня партизан, ревели по ночам моторы, далеко