Об этом не сообщалось… Записки армейского чекиста - Михаил Артемьевич Белоусов

…Николай Рахов родился в 1917 г. в Николаеве в семье плотника судостроительного завода. В раннем возрасте он потерял родителей и воспитывался затем в детском доме. В 1940 г., сразу после окончания военного училища, женился на учительнице из Мариуполя и вместе с ней выехал к месту службы под Брест, в стрелковую дивизию, где получил назначение на должность командира взвода. Здесь и застала его война. Жена успела эвакуироваться в Мариуполь, а он 3 июля был тяжело ранен и оказался в Бобруйском лагере для военнопленных. Условия были исключительно тяжелые: допросы, пытки, расстрелы, мор голодом. Фашисты ставили военнопленных перед выбором: или умереть, или идти на службу к врагу. Но предателей можно было сосчитать по пальцам.

О страшных порядках в лагере знали местные жители и старались, чем могли, облегчить участь пленных. Администрация лагеря иногда шла навстречу просьбам стариков и женщин: из санитарного барака, где содержались умирающие от ран и истощения бойцы, в виде особой милости освобождали двух-трех человек в неделю. И это делалось при условии, чтобы родственники их находились на территории, захваченной гитлеровцами. У отпущенных брали подписки «не возвращаться на сторону Красной Армии» и «не приносить вреда „новому порядку“».

Рахову повезло. В Бобруйске жила родная тетка его жены. В своё время она не сумела приехать на свадьбу, но перед самой войной гостила у молодоженов, уже в Бресте. Рахов сумел передать тетке о, своем пребывании в лагере, и та добилась его освобождения. Гитлеровскому коменданту города она заявила, что жена Рахова — дочь бывшего крупного кулака, умершего в сибирской ссылке, и что их семья вполне достаточно пострадала от Советской власти. Эти данные при проверке подтвердились: Галиного отца действительно раскулачили и выслали на спецпоселение в 1929 г., где он вскоре утонул. Десятилетнюю девочку забрала к себе сестра матери, проживавшая в Мариуполе. Здесь Галя окончила школу и педагогическое училище.

За «обиды» покойного тестя Рахов был тут же освобожден из лагеря и даже получил аусвайс — пропуск, по которому он мог беспрепятственно передвигаться по оккупированной территории.

Рахов вначале было решил идти к жене, но по пути в одном из сел на Брянщине встретился с двумя советскими военнослужащими, бежавшими из Минского лагеря и пробиравшимися теперь к своим. Лейтенанту стало стыдно за то, что он, советский командир, решил пересидеть войну под крылышком жены. Дальше на восток пробирались уже втроем. В пути натерпелись всякого — были и облавы, и многодневный голод, и ночевки в снегу; несколько раз выручал лейтенанта гитлеровский аусвайс. Но всё окончилось благополучно: в конце концов они вышли к своим.

…После обстоятельного разговора с лейтенантом госбезопасности Балакиным Николай всю ночь не сомкнул глаз. Ещё полгода назад он и в мыслях не мог предположить, что за эти немногие месяцы придется выдержать ему столько крутых жизненных поворотов. Война, разлука с Галей, две недели непрекращающихся ни на час боев, кровь, смерть товарищей, ранение, плен, лагерь, барак смертников, скитания по лесам… В другое время такого с лихвой хватило бы на всю жизнь. Но шла война. И в эту ночь он, лейтенант Николай Рахов, должен принять решение, выходящее за рамки обычных человеческих представлений. Он должен вернуться туда, за линию фронта, стать для всех окружающих подлецом, предателем, надеть на себя личину обиженного Советской властью хозяйчика и пойти к «ним» в услужение. Больше того, успех дела — это подчеркнул его собеседник — будет целиком зависеть от того, насколько правдиво сыграет он свою презренную роль. Николай вспомнил, какими ненавидящими взглядами там, в лагере, провожали обреченные на голодную смерть люди тех немногих мерзавцев, которые польстились на фашистский паек, и зябко поежился. Но тут же одернул себя: «Без истерики, Рахов. Ты уже дважды нарушил присягу: когда оказался живым в плену и когда не подавил в себе подлых мыслишек о тихом житье на азовском берегу. Возьми себя в руки, лейтенант! Ты комсомолец, и партия приказывает тебе быть там, где труднее. На тебе остановили выбор старшие товарищи, значит, этот боевой пост должен занять ты…»

Сроки подгоняли. Поэтому Николай и его наставники работали с большой энергией. За считанные дни нужно было до мелочей отработать все детали выполнения предстоящего задания, способы связи, укрепить, по возможности, слабые звенья разработанной для него легенды. Добравшись до Полтавы, Рахов должен был сразу же явиться в комендатуру железнодорожной станции, предъявить здесь свой аусвайс и попросить разрешения на проезд поездом до Мариуполя. Свою просьбу объяснять тем, что от самого Бобруйска шел пешком, в дороге заболел и дальше передвигаться пешим порядком не может.

Надежда у нас была на то, что гитлеровцы не оставят без внимания советского командира, не скрывающего своего недовольства прежними порядками, к тому же пострадавшего от Советской власти. Именно таких людей, по имеющимся у нас данным, и вербовал в первую очередь абвер в свои разведывательные школы. Если же полтавский комендант не клюнет на приманку, то Николаю надлежало ехать в Мариуполь, входить в доверие к фашистским властям и ожидать сверху указаний через связника.

Рахову дали явку и пароль к одному из помощников Харитона Карповича, проживавшему в Полтаве. Однако воспользоваться этими услугами тогда, в феврале 1942 г., ему не пришлось. Через две недели он вновь беседовал с Балакиным и Дубровиным. А произошло вот что…

Перейдя линию фронта севернее Волчанска, Рахов без особых приключений добрался до Полтавы. Но именно здесь, когда он считал, что половина дела сделана, его хваленый аусвайс не сработал. Николай попал в облаву и вместе с другими задержанными очутился в подвале гестапо. Патрули отобрали у него пропуск, а протесты по этому поводу привели лишь к тому, что его основательно избили.

На нары к Рахову тотчас подсел какой-то парень в форме советского пехотного лейтенанта и, мешая в разговоре русские и украинские слова, начал всячески поносить гитлеровцев и грозиться, что он с ними ещё посчитается. Откровенность незнакомого человека и резкость его суждений — дело-то происходило в подвале гестапо — показались Николаю подозрительными. За месяцы, проведенные в лагере для военнопленных, он неоднократно имел возможность убедиться, что истинное мужество и вера в правоту своего дела не нуждаются в саморекламе. Поэтому на все откровения соседа по камере отвечал заученно: с меня, мол, хватит, навоевался, имею ранения, был в плену, отпустили к жене,