Кибергерилья. Цифровое подполье против Пентагона - Тим Джордан

В современном западном обществе логос греческой рациональности заменён корпоративными логотипами. Возможности сопротивления сохраняются, начиная от надежд Кляйна и Лэша, что активистские «пауки» сплетут свои сети вокруг блестящих корпоративных структур, до более перформативных попыток возродить волевой дух Диогена. Маркс выявил основное противоречие капитализма в его постоянной потребности к расширению. Глобальный капитал эксплуатирует в мировом масштабе, но также уязвим перед новыми социотехническими ассоциациями, использующими ту же космополитическую природу, которую продвигают капиталистические цепочки. Хактивизм стремится показать, что развитые коммуникационные сети могут быть не только относительно нейтральными каналами, по которым циркулируют и борьба, и капитал. Существует желание создавать новые формы культурно насыщенного жизненного пространства, чтобы противостоять стерильной однородности кода: «Не невозможно представить, что с развитием технологий рост городских племён породил “компьютерный разговор”, принимающий ритуалы древней агоры». Другими словами: «Нам не хватает творчества, нам не хватает сопротивления настоящему». Различные техники EDT и других хактивистских групп заменяют корпоративные лозунги, лишённые содержания, на положительную социальную активность, а действия некоторых, таких как Cult of the Dead Cow, обеспечивают открытые пространства для альтернативных практик в киберпространстве. Для Маркса обратная сторона распространения капитала — это сопутствующее снижение парохиализма и консерватизма: «Как и в материальном производстве, так и в интеллектуальном. Интеллектуальные творения отдельных наций становятся общим достоянием. Национальная односторонность и ограниченность становятся всё менее возможными, и из многочисленных национальных и местных литератур возникает мировая литература».

В следующем фрагменте мы приводим Домингеса подробно, чтобы дать полное представление о манифесте, который он продвигает; альтернативное видение, где хактивизм может вернуть социальное пространство, опираясь на живые силы древней агоры и объединяя их с технологическими возможностями постмодернистской социальности.

Идея виртуальной республики в западной цивилизации восходит к Платону и связана с функциями публичного пространства. Республика включала центральную концепцию агоры. Агора была местом для тех, кто имел право участвовать в рациональном дискурсе Логоса и формулировать социальную политику как Закон, способствуя развитию афинской демократии. Разумеется, большинство говоривших были мужчинами, владельцами рабов и кораблей, представлявшими базу афинской власти. Их можно назвать Дромос: те, кто принадлежит обществу скорости. Скорость и Виртуальная Республика — ключевые узлы афинской демократии, не сильно отличающиеся от современности. Агора постоянно нарушалась демосом — теми, кто демонстрировал или входил в агору, совершая жесты. Позже, с ростом католицизма, демос трансформировался в демонов, представителей низших слоёв. Демос не обязательно использовал рациональную речь агоры, у них не было к ней доступа; вместо этого они пользовались символическим языком или соматической поэзией — номос. В агоре рациональная речь называется логос. Жест демос — это номос, метафорический язык, указывающий на невидимое, на пробелы в агоре. Таким образом, агора нарушена; рациональные процессы её кодов сбиты, власть скорости заблокирована. EDT отсылает к этой истории демоса, вмешиваясь через номос. FloodNet сапатистов вводит тела как номос в цифровое пространство, создавая критическую массу жестов как блокировку. Мы добавляем к уравнению, что власть скорости теперь используется демосом через сети. Так демос ква дромос создаёт пространство для нового типа социальной драмы. Вспомним, в Древней Греции власть имели те, у кого были рабы и торговля, а значит, самые быстрые корабли. EDT использует эти элементы, создавая драму и движение, наделяя современные группы демоса скоростью дромос — не спрашивая разрешения у обществ командования и контроля. Мы вступаем в агору с метафорическими жестами номоса и «занимаем» высокоскоростные полосы новой Виртуальной Республики — создавая цифровую платформу или ситуацию для технополитической драмы, отражающей реальное положение мира за пределами кода. Это нарушает привычную Виртуальную Республику, привыкшую к свойствам логоса, собственности, авторскому праву и стратегиям захвата интернета.

Это даёт яркое представление о непаразитическом использовании сети хактивистами для неограниченных, некондиционированных целей. Оно соответствует различным теоретическим подходам, которые подчёркивают необходимость более глубокого понимания изменяющейся природы власти в технологически сложных структурах. Домингес стремится сохранить бунтарскую жизненную силу Диогена, но при полном осознании того, что без развитого макиавеллистского понимания технологически опосредованной власти сеть рискует превратиться в расширяющуюся, но в конечном счёте ограничивающую бочку.

Заключение

Политическое воздействие «глобализации» можно назвать патологией чрезмерно заниженных ожиданий… у нас есть миф, который преувеличивает нашу беспомощность перед современными экономическими силами.

Движения в сложных обществах — разочарованные пророки. Движения — это знак; они не просто результат кризиса, последние вздохи уходящего общества. Они сигнализируют о глубокой трансформации логики и процессов, которые управляют сложными обществами. Современные движения — пророки настоящего. У них нет силы аппарата, но есть сила слова. Они объявляют о начале перемен, которые уже присутствуют. Они выносят власть на свет и придают ей форму и лицо. Они говорят на языке, который кажется полностью их собственным, но при этом говорят что-то, что выходит за пределы их частного и касается всех нас.

Глобализация, наряду с такими терминами, как информационное или сетевое общество, стала «чёрной меткой» современного политического дискурса. Слишком часто глобализация изображается в детерминистских терминах, ставя под сомнение возможность сопротивления её мощным эффектам, и при этом позиционируется как явление с отдалёнными и трудноконтролируемыми причинами. Несмотря на врождённый контркультурный потенциал хакерства, мы видели, что оно проявляло относительно мало радикальной активности для вызова этому в значительной степени пессимистичному политическому статус-кво, хотя и находится в самом сердце глобального медиапространства. Излишняя идентификация хакеров с техническими средствами в ущерб политическим целям и их паразитическая зависимость от различных технологических систем означают, что, находясь в центре власти, они остаются в конечном счёте беспомощными и зависимыми.

Мы видели в этой главе, что хактивистское движение, напротив, не страдает этой путаницей средств и целей. Ключевое значение хактивизма заключается в его перформативном подходе, который творчески соединяет технологические методы с некондиционированными практиками. Оно отвергает менталитет микросервов, представлявший собой «первую полную интеграцию корпоративной сферы в частное», и возвращает демосу власть, утрачиваемую из-за ограниченных моделей коммуникации западной либеральной демократии. Будь то продвижение открытого программного обеспечения, предназначенного для оспаривания контроля государств над тем, что их граждане могут или не могут знать, или инициирование трёхактных драм, во время которых одновременно стимулируется обсуждение и атакуются веб-сайты, хактивизм — это политика, живущая и умирающая через информационные связи. Хактивисты массового действия отвергают товаризацию и сопротивляются предположению, что они должны использовать киберпространственные технологии по нормам эффективности, установленным капиталистическими, вирусными обществами. Цифрово-корректные хактивисты преодолевают узкую идентификацию средств и целей в рамках абстрактных технологических систем и утверждают мощную политизацию этих систем. Всё это является частью хактивизма, а хактивизм — это чистая информационная политика для информационного времени.

«ISMO!»: