Счастье летать - Амелия Эрхарт

Заключались они в попытке изобретения новых рецептов. Не щадя терпения хозяйничавших на кухне женщин, я самозабвенно колдовала над варевом из каких-нибудь кукурузных листьев или стручков гороха, мечтая сотворить что-нибудь оригинальное и притом съедобное.

В последующие годы мне довелось узнать, что подобные ингредиенты отнюдь не столь экзотичны. Оказалось, самые разные дары природы, о которых я даже не подозревала, входят в повседневный рацион не одного, так другого народа.

Впрочем, один предмет моих гастрономических исканий все же был уникален. С раннего детства я регулярно посещала службы в епископальной церкви и училась в воскресной школе. И конечно, библейский рассказ о том, как Господь ниспослал сынам Израилевым манну небесную, произвел на меня неизгладимое впечатление. Отчетливо (как мне казалось) представляя себе вкусовые качества этого продукта, я извела порядочно времени, муки и сахара в потугах его воссоздать.

Стоит ли говорить, что из моих рук так и не вышло сколько-нибудь удобоваримого аналога Божественной пищи. Но я была твердо уверена, что выглядеть она должна как маленькие белые булочки, нечто среднее между воздушной сдобой и нежнейшим белковым бисквитом. Может статься, когда я уйду из авиации, то вернусь к этим опытам. Нужно только довести до ума состав теста – и колоссальный спрос обеспечен.

Школу мы любили, но когда на время очередной папиной командировки выдавалась передышка в занятиях, не скрывали ликования. Отец по большей части служил в разных железнодорожных компаниях и, если ему предстояла более-менее длительная поездка, брал с собой всю семью. Насколько я могу судить, эти периодические вылазки – то в Калифорнию, то куда-нибудь еще – никак особенно не отражались на нашей успеваемости. Думаю, путешествия дали мне не меньше, чем учеба. Целым приключением было ехать в персональном вагоне, куда ты мог пригласить друзей и разделить с ними радость дорожных впечатлений и угощений. Конечно, такой вагон нам выделяли далеко не всегда, но это случалось. Я и билет на поезд-то впервые купила только в шестнадцать лет, и до сих пор еще это кажется мне диким. Возможно, как раз усвоенные с детства вольные привычки способствовали тому, что я столь энергично включилась в развитие пассажирской авиации.

Пока отец работал в железнодорожных компаниях, мы часто переезжали из города в город: Канзас-Сити, Де-Мойн, Сент-Пол, Чикаго. Пусть мы и не обрастали прочными связями, зато учились быстро приноравливаться к новой обстановке. Я никогда не жила в одном и том же месте дольше четырех лет и поэтому, когда случайный знакомый говорит мне: «Мы с вами земляки», обязательно уточняю, что за населенный пункт он имеет в виду.

В старших классах я сменила по меньшей мере шесть разных школ, но умудрилась одолеть финальный этап среднего образования за положенные четыре года. Последней в этой череде стала чикагская школа «Гайд-парк». Там мне и выдали аттестат.

Мальчики ко мне, помнится, особого интереса не проявляли, но не сказать, чтобы меня это сильно расстраивало. Один минус: из-за дефицита постоянных кавалеров я не так активно занималась танцами, как мне бы того хотелось. Вообще, танцы, на мой взгляд, приятнейшее времяпрепровождение. Я большой их поклонник, и в числе самых дорогих моих реликвий – три нотных сборника, доставшихся моей бабушке, когда она была еще девочкой: популярные танцевальные мелодии тех лет и романсы.

После выпуска из школы (где я чрезвычайно увлеклась химией и физикой) я сделала примерно годичный перерыв в учебе, а затем поступила в колледж Огонца под Филадельфией. На втором курсе во время рождественских каникул я поехала навестить сестру, которую приняли в колледж Сент-Маргарет в Торонто, – и там впервые поняла, что такое война. Вместо новенького обмундирования и духовых оркестров моим глазам предстали страшные плоды четырехлетнего мирового побоища: люди без рук и ног, парализованные, слепые.

Как-то раз навстречу мне попались четыре одноногих сразу. Я смотрела, как они друг за другом ковыляют по улице…

– Мам, я хочу остаться здесь и помогать в госпитале, – сказала я, вернувшись домой. – Не могу я теперь думать об учебе. Невыносимо осознавать, что я не приношу никакой пользы!

– В таком случае тебе придется бросить колледж, – ответила мама.

Мне было все равно. Я оставила мысль о продолжении образования и решила пойти в санитарки. Попыталась оформиться через американский Красный Крест, но что-то не заладилось с документами. В итоге я несколько месяцев – до самого конца боевых действий – проработала в одном из военных госпиталей Торонто.

Круг обязанностей санитарок был практически неограничен: начиная от мытья полов и заканчивая игрой в теннис с выздоравливающими. Раненые ласково называли нас «сестричками», а мы сбивались с ног, стараясь никого не обделить вниманием.

– Сестричка, ты мне спину не почешешь? Нет сил моих уже валяться на этой койке.

Или:

– Не принесешь мне мороженого? Что-то рисового пудинга сегодня не хочется.

Дежурили мы с семи утра до семи вечера, с двухчасовым перерывом на обед. Чаще всего я была занята на кухне, где готовила еду для раненых с особым режимом питания, а позже меня допустили до работы в аптечном пункте, так как я немного разбиралась в химии. Хотя, вероятно, решающую роль тут сыграли не мои скромные познания, а то, что мне можно было без опасений доверить запасы медицинского спирта.

Когда до Торонто докатилась эпидемия гриппа, я вызвалась помогать. Меня одну из немногих отобрали для дежурств в ночную смену и перевели в отделение пневмонии. Задача моя состояла в том, чтобы обходить переполненные палаты и разливать из ведерок микстуру.

Примерно тогда же, в начале 1918 года, я впервые заинтересовалась авиацией. Раньше я видела парочку самолетов на окружных ярмарках, но теперь могла любоваться ими сколько душе угодно: вокруг города было несколько тренировочных аэродромов, где проходили подготовку военные. Гражданские, естественно, довольствовались ролью зрителей. Но я все свободное время торчала у взлетной полосы и жадно впитывала каждую мелочь. Помню, как обжигало лицо снежным вихрем от винта очередного самолета, поднимавшегося в воздух на лыжах.

И вот наконец известие о подписании перемирия, завершившего войну. Что это был за день!

Фабричные гудки, пожарные сирены, свистки и крики не смолкали ни на минуту. Не ходил никакой транспорт, и в центр можно было попасть только пешком. На улицах Торонто было не протолкнуться. Автомобили едва могли проехать, а трамваи пускать даже