Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

К нему, маленькому, она относилась со страстной заботливостью. Забота иногда принимала у неё какую-то болезненную форму – она не могла заснуть всю ночь, если он, как ей показалось, плохо поел за ужином.

Из послушного сына она готова была просто веревки вить – он ненавидел, он боялся сказок с плохими концами. Мама буквально терроризировала Женю, требуя, чтобы он съел котлету: “Доедай, а то все утонут”. Он доедал…

Она любила с ним играть. Иногда её игры пугали. “Мальчик, вы чей?” – спрашивала она, будто не была его мамой. Он понимал, конечно, что она шутит, ну а вдруг и правда не знает, как сюда он попал? Мама боялась его отчаянного плача – начинала его успокаивать, и вот они уже вместе смеялись.

Когда он не радовал её своим поведением, она говорила, что сейчас за ней прилетит ангел, и исчезала. Он метался в жутком страхе, наконец обнаруживал, что в этот раз ангел уронил её в шкаф…

Случилось, он потерял маму на улице. На всю жизнь запомнилось чувство ужаса и одиночества.

Во взрослой жизни, если кто-то из близких вдруг потеряется в толпе или шутя спрячется от него, его тут же ударит прежний ужас, как будто маму снова уносит ангел…

Во время прогулок мама часто присаживалась отдохнуть на скамейки. Как-то объяснила, что у неё порок сердца – болезнь, от которой можно умереть. Он заткнул уши, но боль от этих слов разрослась в мучительное беспокойство, терзала мысль, что, если она умрет, он больше не увидит её никогда. “Ни завтра, ни послезавтра – никогда!” Сколько раз он бросался на поиски мамы, запоздавшей к ужину!

Нет, райское детство не безмятежно, но, как и полагается в раю, “всё было поправимо, всё можно начать сначала”.

Мамой была полна вся его жизнь. Пока… не случилось изгнание из рая. Началось это с младенческого крика. Жене показалось, что кричит дикая цесарка. Но кричал его новорождённый брат – красный, туго запелёнутый, лежащий на мамином животе крошечный Валя.

В сентябре 1950-го Евгений Шварц встретит Валентина на Невском (они, взрослые, виделись друг с другом редко), с болью ощутит его боль, запишет в дневник, что Валя утомлён, постарел, озабочен.

А ведь в детстве Женя его ненавидел. Нет, это случилось не сразу – сначала он был в восторге от такого события, звонил в дверь соседям: “Откройте поскорее, новый Шварц народился”.

Вскоре почувствовал, что “новый Шварц” заслонил от него маму – она принялась растить теперь этого ребёнка со всей силой своей безумной любви. Женя в неполные шесть лет не смог простить ей той части её сердца, которую она безоглядно отдала младшему сыну. Он вознегодовал: “Жили, жили, вдруг – хлоп! Явился этот”.

Невольное мамино раздражение, с которым она теперь иногда разговаривала с подрастающим Женей, он стал приписывать собственному несовершенству.

В 1950 году Евгений Львович Шварц оставит в дневнике запись: “Но думаю, для Вали, может быть, небесполезна была эта моя ненависть. Его не коснулась изнеживающая, райская атмосфера, в которой я рос первые годы. Не пережил он и изгнания из рая и связанного с этим изгнанием чувства вины, которой не можешь понять”.

Во время войны, в 1943-м, Шварц напишет для детей сказку “Два брата”. О том, как Старший пообещал родителям, уезжавшим в город за новогодней елкой, побыть Младшему вместо отца, но увлекся “Приключениями Синдбада-морехода”… Младший скучал, томился и просил брата: “Поиграй со мной, пожалуйста”. Старший терпел-терпел, потом схватил его за шиворот, крикнул: “Оставь меня в покое!” – и вытолкнул во двор, в тёмную ночь. И попал Младший в плен к злому прадеду Морозу… Сказка страшная, но, конечно, со счастливым концом.

…Изгнанный из рая, ошеломлённый одиночеством и нежданно обрушенной на него пустотой, мальчик подрастал. Сперва негодовал и рвался назад в счастливую, ласковую жизнь. Потом решил, что не пускают туда по собственной его вине – он этого рая просто-напросто недостоин.

Достаточно жёсткую оценку, без всяких сантиментов, без снисходительной улыбки, спустя годы даст этому мальчику в дневнике Евгений Шварц: “Вспыхнуло воображение, а разум отстал, несмотря на чтение запойное и беспорядочное… А воли и вовсе не было. Я понимал, что веду себя не так, как положено, но своими силами выбрать линию поведения не мог. Я кричал, когда сердился, и плакал, когда огорчался, как маленький, хоть и понимал уже, что это мне не по возрасту”.

Неудобный подросток, он грубил матери, вступал в глупые пререкания с отцом, изводил младшего брата. Нетерпеливый в общении со сверстниками, неловкий, он часто лез в драку. Бывал неудержимо говорливым, рассыпал шутки, заражал всех своим безумным весельем. Мучительно хотел нравиться – приобрел привычку заглядывать в лицо тем, с кем вступал в разговор. Казался очень общительным, открытым, весь как на ладони – обманчивое впечатление.

Никто и не подозревал, что весельем, шумом, неуемными речами он скрывал границу, за которой оставалось нечто, никогда и никому не проговоренное, что берег он внутри себя “тайные мечты”, “тайные мучения”…

Игра, невидимая другим, во многом оставалась содержанием его жизни. Ему уже восемь, а он дружит с целой армией маленьких человечков. Они живут у него под одеялом, он оставляет им место, закутываясь на ночь. Живут счастливо, едят сладости, читая за едой, сколько им вздумается, имеют двухколёсные велосипеды, путешествуют. И есть у него воображаемый конь. Призвать его надо особым свистом сквозь зубы. Можно вскочить на него и ехать в библиотеку, в лавочку, в булочную, но только соблюдая осторожность, чтобы встречные не угадали по походке, что он скачет верхом.

Ни с кем не делился он мистическим страхом темноты, населённой странными и недобрыми существами. На задних ногах входила ночью в комнату лошадь – привидение…

Никому он, не сочинивший ещё ни строчки, не доверил своей мечты, пожалуй, даже не мечты, а непоколебимого решения – стать писателем. Один только раз проговорился маме, но она признание его приняла недоверчиво: “Для этого нужен талант”. И он спрятал свою мечту на дне души.

И продолжавшийся мучительный страх за маму скрывал он от всех.

“Время роковое” (так определил в своём дневнике детство и юность Евгений Шварц) – время трудного взросления – пришлось на десять с небольшим лет майкопской жизни.