Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова
В Майкопе происходило трудное, но одновременно счастливое взросление Евгения Шварца. Спустя полвека вспоминает он благословенный переезд туда семьи: “На родину моей души, в тот самый город, где я вырос таким, как есть. Всё, что было потом, развивало или приглушало то, что во мне зародилось в эти майкопские годы”.
Обыкновенный южный провинциальный город, утопающий в зелени в начале лета, тёплой зимой тонущий в непролазной грязи. А в жёлтом от зноя сентябрьском Майкопе подымался песчаный смерч до самого неба.
Город “несмирный”, где с камнями “край ходил на край”. Весёлый город, где свадьбы с пением шли по улицам. Вообще, по воспоминаниям Шварца, много пели в Майкопе…
Как-то его поразила мысль, что все жившие во времена его детства умерли. И он записал об этом в дневнике: “…и ни одной собаки майкопской, которую я тщательно приручал и приваживал, нет в живых…”
Память вызывала из небытия прошлое. Пережитое начинало воскресать день за днём, и явственно вставали перед глазами картины и события.
Городской сад над обрывом. Недалеко от главной аллеи – белая музыкальная раковина. Напротив – небольшой пьедестал. Говорят, на нём должны поставить солнечные часы. Солнечные часы так и не появились…
Театральный занавес в Пушкинском Доме. На нём – крупные, как виноград, морские брызги у ног Пушкина. Взрослые почему-то не одобряют эту копию с картины Айвазовского.
Папа в тунике и красной тоге на сцене Пушкинского Дома в спектакле по пьесе Герцля “Благо народа”. После окончания спектакля Женя вместе с залом хлопает, стучит ногами и кричит. Кричит, кажется, громче всех.
Нетерпеливое ожидание перед столом библиотекарши – какую книгу вынесет она из глубин хранилища?
Под тяжёлой от вишен ветвью прячется он с книгой на крыше сарая.
Поднятые мамой среди ночи, они с Валей, завернувшись в одеяло, босиком по кирпичному холодному тротуару бегут к соседям Соловьёвым. Над крышей их дома прыгает пламя.
Отряды городской самообороны собираются возле тех домов, где ждут погромщиков-черносотенцев.
В папином кабинете проходят собрания. Об этом приказано молчать.
На привычной дороге встречается Женя с одним знакомым деревом: “Я не могу объяснить теперь, чем оно так нравилось мне и каким образом я с ним подружился. Знаю только, что каждый раз я с ним здоровался и ласково гладил по коре, украдкой, чтобы никто не заметил”. Всё это вернётся к нему уже во взрослом возрасте в его долгих прогулках по Комарово.
Каждое лето выезжал он с родителями туда, где было море: Одесса, Сочи, Адлер, Анапа, Туапсе… Всегда тосковал по Майкопу, но на всю жизнь к этой тоске прибавилась и тоска по вечно праздничной морской пелене…
Удивительно, как Шварц смог запомнить многие десятки людей, прошедших через его майкопские детство и отрочество!
Помнил, как звали домовладельцев, у которых его семья снимала квартиры, помнил имена соседей, аптекаря, хозяина роликового трека в городском саду, Валиных нянек, фельдшера из отцовской больницы, кучера, приезжавшего поутру за отцом на линейке, хромого пианиста в синематографе, членов городской управы, артистов любительского театра, любимых и нелюбимых учителей, училищного сторожа, одноклассников, с которыми пробовал он дружить…
Первые пять лет в реальном училище считал “тёмным средневековьем” своей жизни.
Поутру вставал тяжело, ссорясь с мамой. Завтрак казался отвратительным, а бутылка молока, что мама клала ему в ранец, – позорной.
Мучительными были уроки арифметики – читал задачу несколько раз, не умея сосредоточиться, ничего не понимал и начинал решать её наугад. Даже молился сначала, но рубли не делились на аршины…
На уроках, связанных с общественными дисциплинами, любил говорить, но часто говорил глупости. Это возмущало его учителя Бернгарда Ивановича. Тот утверждал, что необходимая вообще-то самоуверенность у Шварца “переходит границы”.
Каждый раз, возвращаясь из Екатеринодара после очередного посещения родных, отец рассказывал, какой способный, воспитанный Тоня, как прекрасно учится, как декламирует стихи…
А у Жени в начальных классах годовые оценки – в основном тройки.
Он раздражал и учителей, и родителей. У них уже было решено, что из него “ничего не выйдет”. Мама в пылу воспитательных бесед могла сказать, вспылив: “Такие люди, как ты, вырастают неудачниками и кончают самоубийством”.
В нём странно уживались три состояния: согласие с родителями по поводу собственной никчёмности, чувство гордости от собственной исключительности – его, может, и правда ждёт самоубийство, и вера в то, что будет он знаменитым писателем и что случится в его жизни что-то очень хорошее, просто замечательное.
…Возрождение после тёмного средневековья наступало постепенно, начиная с пятого класса.
Вроде и оценки стали лучше, хотя ни к чему особого интереса он так и не проявлял. Вот уже и одноклассники принимают его в свою компанию. И на уроках, где это можно было себе позволить, Женя присоединяется к общему хору, произносящему печально: “Смысла в жизни нет”. Это, конечно, из области дуракаваляния, но, с другой стороны, какой в жизни смысл, если, как он недавно узнал, наша земля – просто пылинка в гигантской спирали Млечного Пути. (“Меня бранят, а я думаю: ‘Ах, какие это всё пустяки. Мы пылинки во Млечном Пути, чего же беспокоиться из-за пустяков?’”)
Однако ещё как беспокоился. “Нос причинял мне много мук. Особенно на холоде. И мне казалось, что презрительные взгляды встречных сосредоточились на моём носу. И я вечно проверял, в каком состоянии он”.
Отец постоянно Женю одергивал: не горбись, смотри уверенней.
Помогла самоуважению Евгения Шварца медленно созревавшая в его жизни дружба.
Юрка Соколов и сестры Соловьёвы.
Познакомился он с Наташей, Лёлей и Варей Соловьёвыми ещё в далёком детстве. В их комнате стояла этажерка, на каждой полке которой жили куклы. Женя нетерпеливо ждал, когда девочек куда-то срочно позовёт их мама. И тогда он бросался к этажерке и (скорее! скорее! пока никто не обнаружил позорную для мальчика страсть!) играл в куклы. Это был его собственный театр.
Теплый соловьёвский дом с ладно устроенным бытом постепенно стал для Жени Шварца ближе родного. Юрка Соколов угадал: “У вас нет семьи. Поэтому ты ищешь её у нас или у Соловьёвых”.
Казалось бы, в семье Шварцев во всём главном родители всегда были заодно – и отец и мама не люби-ли царя, участвовали в митинге под лозунгом “Долой самодержавие!”, помогали скрыться человеку, за которым охотилась