Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен
Одна из причин такого охлаждения заключалась в проклятии респектабельности. Хотя «Русский балет» с его откровенной телесностью и эстетической дерзостью производил потрясающий и даже вызывающий эффект, к 1940-м годам барьеры рухнули и шокировать публику стало нечем. Вместо этого балет начали воспринимать как прибежище ценителей и эстетов, обиталище возрожденной классики XIX века: «Жизели», «Коппелии», «Лебединого озера», «Спящей красавицы» и «Щелкунчика»; там все дышало ностальгией по утраченному раю, где изысканную формальность, традицию и иерархию обрамлял красный бархат занавеса и портал сцены. Публику в основном составляли восторженные дамы и их жеманные дочери, готовые повернуться спиной к грубому, подлому и жестокому миру, чтобы предаться видениям о лебедях и нимфах в девственно-белом тюле, за которыми с рыцарским почтением ухаживают стройные принцы. Такие балетмейстеры, как француз Ролан Пети, англичанин Кеннет Макмиллан и американец Джером Роббинс, предпринимали попытки нарушить эту сказочную идиллию, привнеся в нее элемент современности, но до определенных пор их старания не имели успеха. Да и многого ли можно достичь без устной речи и в рамках классической техники?[13]
Вместе с тем балет каким-то парадоксальным образом приобрел скандальную репутацию. Ходили слухи, что он привлекает к себе не только безупречных дам, но и тайный круг людей более свободных нравов. — —--.{2} Это был настоящий переворот, потому что в XIX веке балет имел дурную славу развлечения для похотливых мужчин, которые с вожделением разглядывали в театральный бинокль нимфеток из кордебалета. (Говорят, король Виктор Эммануил во время своего визита в Парижскую оперу спросил, правда ли, что эти создания танцуют на сцене без панталон. «Если это так, — мечтательно вздохнул он, — то меня ждет рай на земле»[14].) Но в XX веке, когда к обнаженной женской плоти привыкли, набрал силу культ мужской красоты, присущей таким звездам балета, как Вацлав Нижинский и Серж Лифарь. Когда после смерти Дягилева стало известно о его дружбе с некоторыми артистами балета, что-то изменилось — прежде такие отношения были предметом судебных разбирательств и никогда открыто не обсуждались в прессе. В послевоенные годы в Великобритании и особенно в США балет подвергся агрессивной чистке от любых проявлений гомосексуальности, чему способствовало евгеническое представление о том, что воспитание в бойскаутах мужественности является лучшей защитой от загрязнения генофонда нации. Голубые ведь не станут бороться: слишком уж они тщедушны и нежны. Мужчины с напудренными лицами в розовых, плотно обтягивающих трико стали частым предметом грубых шаржей в желтой прессе. Те робкие и тощие как жердь почитатели, что разглядывали их, имели весьма жалкий вид.
Нельзя отрицать, что балет, словно магнит, притягивал к себе всевозможных неординарных личностей[15], и эта книга щедро приправлена такими примерами. В своих мемуарах британский импресарио Джон Драммонд описывает одного из поклонников балета — Монти Морриса, безобидного старичка, будто сошедшего со страниц диккенсовского романа, «очень худого и чрезвычайно жеманного», который
работал клерком в Налоговой службе Великобритании и жил на Белсайз-роуд неподалеку от станции метро «Суисс-Коттедж» в комнатке, до отказа набитой театральной атрибутикой. Он коллекционировал все подряд, и в его маленькой кладовой лежали стопки газет, журналов и программок в ожидании того часа, когда он наконец их разберет. Он увлекался составлением альбомов из газетных вырезок… К 1960 году он основательно оглох, но по-прежнему появлялся на всех балетах: все тот же пронзительный взгляд голубых глаз, тот же баскский берет, те же негодования и восторги, выраженные писклявым голосом[16].
Однако далеко не все представители профессии были такими: на Западе большинство артистов балета, чья звезда взошла в период между окончанием войны и 1960-ми годами — Андре Эглевский, Игорь Юшкевич, Эдвард Виллелла, Майкл Сомс, Дэвид Блэр, Жан Бабиле, Жак Д’Амбуаз, — были женаты, очевидно (а в некоторых случаях определенно) гетеросексуальны и имели весьма мужественный облик на сцене. К сожалению, даже это не помогло избавиться от насмешек, что стало причиной неловкости и подозрений по отношению к любому мужчине, проявлявшему желание смотреть или исполнять балет, и тем самым отпугнуло многих юношей от обучения танцу (этой теме посвящены фильм и мюзикл «Билли Эллиот»). Печально, но этот предрассудок до сих пор не изжил себя, хотя и заметно ослаб.
Это, впрочем, не относится к России, где умение хорошо танцевать с давних пор считалось благородным качеством военных, воплощением таких боевых добродетелей, как сила, точность и выносливость. Между танцовщиками Большого театра и виртуозами Ансамбля Российской армии почти нет отличий. (В Военно-морском флоте Великобритании служил человек, отличавшийся исключительной любовью к танцам, — контр-адмирал Джон Фишер (1841–1920), который «обладал безграничной страстью к танцам… все вокруг него тоже должны были танцевать, исключения не допускались. На тот случай, если партнеры по танцу не оправдают его высоких требований или не выдержат темпа, он брал с собой одного-двух мичманов, чтобы те танцевали вместе с ним»[17].)
Помимо того, что балет вытесняли на периферию как нечто декоративное, легкомысленное и крайне подозрительное, в нем все чаще видели искусство, ограниченное рамками устаревшей псевдоармейской одержимости единством и симметрией. «К чему такая формальность, к чему все эти прямые линии?» — спрашивали новые силы, энергично сопротивляясь пуантам и тирании балетного станка. В послевоенные годы школы танцев начали в избытке открывать представители разных культур: афроамериканка Кэтрин Данэм, мастер индийского катхакали Рам Гопал и цыганский король фламенко Антонио произвели фурор в Лондоне, Париже и Нью-Йорке. Повсюду в танцевальных залах правила и манерность латинских и бальных танцев уступали место головокружительному рок-н-роллу, твисту, джайву и чарльстону с их полной раскрепощенностью. Современная культура все сильнее и сильнее стремилась к физической свободе и самовыражению, которые казались противоположностью косным законам балета.
В 1950-е годы Нью-Йорк лидировал на поприще современного танца благодаря стараниям самопровозглашенной верховной жрицы этого искусства Марты Грэм. Ее труппа давала концерты по всему миру даже в годы холодной войны, скрыто пропагандируя американские идеалы и демонстрируя аскетично строгую хореографию, в основе которой лежала техника сжатия и расслабления, а также законы силы тяжести. Позже, в 1962 году, баптистская церковь в нью-йоркском районе Гринвич-Виллидж стала благодатной почвой для еще более дерзкого начинания — Театра танца Джадсона, — где Триша Браун, Ивонн Райнер, Стив Пакстон и их коллеги исследовали совершенно иную эстетику постмодерна. Опираясь на переосмысленное Джоном Кейджем понятие музыки, на выдвинутую Мерсом Каннингемом трактовку танца как физической формы духовного и его эксперименты с Книгой перемен, адепты Джадсона выстраивали