Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

а притягательно красочные версии классических балетов в переработке Мэтью Борна пришлись по вкусу широкой публике, которая сто лет назад заполняла залы варьете. Мужские труппы вроде «Балле бойз» поставили под сомнение гендерные роли; новые средства коммуникации расширили доступ для неискушенного зрителя. Мастера классического индийского танца Шобана Джеясингх и Акрам Хан включились в плодотворный диалог с западным балетом, а исполнители современного танца во главе с Уильямом Форсайтом, Матсом Эком, Марком Моррисом, Уэйном Макгрегором, Майклом Кларком, Кристал Пайт и Пэм Тановиц показали, что классическая техника способна обогатить простоту, свойственную наследию Театра танца Джадсона. (Пина Бауш, чье имя широко известно публике, является представителем экспрессионизма, а он не имеет глубоких связей с балетом.) До сих пор по всему миру ежегодно продаются сотни тысяч билетов на коммерчески успешные постановки из небольшого собрания грандиозных по своему размаху работ — сказочных и романтических сюжетов, отшлифованных и благоуханных, — тех, что не утратили своей привлекательности для консервативной публики, большую часть которой составляют женщины.

Поэтому до конца еще далеко, даже если теперь, во время написания этой книги, мы столкнулись с абсолютной неизвестностью — последствиями беспрецедентного перерыва в живых выступлениях, вызванного пандемией коронавируса 2020–2022 годов. А пока нам следует принять как данность, что балет и впредь останется почитаем его преданными поклонниками, сохранит свою небольшую нишу в культурном меню крупных городов и будет использовать себе во благо преимущества средств массовой информации.

Мы же с вами поведем разговор о той эпохе, когда балет вынашивал куда более высокие чаяния. По воле своего вдохновителя и властителя Сергея Павловича Дягилева балет отправился за пределы России, чтобы покорить мир.

Причудливая Фея Хлебных Крошек и ее паж из балета «Спящая красавица» в постановке Мариинского театра, 1890 год

Они называли себя невскими пиквикианцами, тем самым отдавая должное могучей петербургской реке и разбитным диккенсовским чудакам. Узкий круг молодых людей из зажиточных дворянских семей — большинство из них подружились еще в гимназии и теперь без особого рвения изучали юриспруденцию в университете, — они считали себя выше своих современников, чьи вульгарные пристрастия к спорту, кутежам и распутству вызывали у них презрение. Их устремления отличались куда большей разумностью и были направлены на совершенствование собственных романтических и эстетических наклонностей.

Пылкие и несдержанные, но при этом страстно серьезные, какими бывают только русские, они устраивали собрания, чтобы обсудить главные новости дня, будущее искусства, загадки философии и прогресс науки. Они презирали политику, но легко вступали в дискуссии, предавались веселью и с яростным рвением отстаивали правду. В обязанности неуклюжего Льва Розенберга входило звонить в маленький бронзовый колокольчик, призывая собравшихся к порядку каждый раз, когда спор разгорался до предела. Этот ритуал не имел на его друзей никакого воздействия. «Да тише ты, старый еврей!» — со смехом орали они в ответ[23], поддавшись секундному порыву шутливого антисемитизма, столь распространенного в 1890-е годы, когда эта история только начиналась.

«Наши вкусы еще не оформились окончательно, — вспоминал потом один из пиквикианцев. — Мы стольким восторгались, жизнь была так прекрасна и полна волнующих открытий, что мы не могли позволить себе отвлекаться на критику, даже если бы хоть что-то в ней смыслили»[24]. И все же многое доходило до них лишь в виде рассказов вернувшихся из-за границы путешественников, фортепианных переложений оркестровых партитур или статей в иностранных журналах. Санкт-Петербург никак нельзя было назвать захолустьем, но свежие веяния подолгу добирались до него из Лондона и Парижа, а ожидание и расстояние подогревали интерес, придавая новшествам необычный вид и особый шарм в глазах русской публики.

Четверо из этих благодушных представителей интеллигенции сыграют важную роль в истории «Русского балета». Александр Бенуа, подлинный эрудит, космополит и интеллектуал, был безусловным лидером невских пиквикианцев. Как нетрудно догадаться по фамилии, он имел французские корни — его дед бежал из Франции после революции 1789 года, а отец стал уважаемым архитектором. Их рассказы о придворной культуре Версаля во времена ancien régime^{4} питали юношеское воображение Александра, прививая ему любовь к изяществу рококо с его золоченым педантизмом, которая гармонично сочеталась в нем с восхищением перед миром сказочного и сверхъестественного. Всю свою долгую жизнь — а умер он в 1960 году — Бенуа оставался убежденным романтиком, проникнутым благоговением перед славой прошлых времен и скептически настроенным к поверхностным новшествам современности. Судя по всему, Бенуа пользовался всеобщей симпатией: добросердечный и великодушный, преданный семьянин и верный друг, он снискал любовь и уважение как главный интеллектуал и человек, способный сдерживать своих взбалмошных товарищей по кружку.

Среди последних был изящный щеголь Вальтер Нувель, которого редко видели без зажатой во рту сигары. Обладатель острого ума, чрезвычайно деятельный по натуре, он прекрасно разбирался в музыке, но проявлял придирчивость, а порой и чрезмерную критичность в суждениях. Разгадать темноволосого красавца Дмитрия Философова было намного сложнее: он отличался от своих друзей начитанностью и широким кругозором; не будучи склонным ни к порывистости, ни к жизнерадостности, он порою впадал в едкую язвительность и впоследствии покинул кружок, чтобы погрузиться в туманы славянского мистицизма. Друг Александра Бенуа, Лев Розенберг, присоединился к кружку позже. Неуравновешенный, близорукий и рыжеволосый, тайно томимый порочными влечениями, этот подающий надежды студент Академии художеств, одаренный талантом колориста, пытался скрыть свое еврейское происхождение, изменив имя на Леон Бакст.

Вся эта разномастная компания прекрасно разбиралась в изобразительном искусстве и преклонялась перед шедеврами старых мастеров. При этом их никак нельзя назвать реакционерами: они знали — по крайней мере, в общих чертах — о Джоне Рёскине, Уильяме Моррисе и движении «Искусства и ремёсла»; им были хорошо знакомы идеи Ницше и реализм драм Ибсена; они чтили Рихарда Вагнера и жаждали съездить на Байройтский фестиваль — центр притяжения образованных молодых людей того времени.

Правда, у Бенуа с Нувелем имелось еще одно утонченное, хотя и несколько низкопробное увлечение — балет. Трудно себе представить, чтобы где-нибудь в Европе подобный же интерес испытывал кто-то из их ровесников. Тогда балет едва ли считался полноправной формой искусства: его воспринимали как невыразимую глупость, единственная цель которой — подпитывать эротические фантазии похотливых старых господ, возбуждая их видом стройных женских ножек, выглядывавших из-под коротких юбок. Сам танец отличался стереотипностью, а сюжеты были инфантильной пантомимой в экзотических декорациях, лишенной согласованности повествования и эмоциональной глубины. В лучшем случае балет служил короткой передышкой в грандиозных постановках больших опер: например, в эпическом «Пророке» Мейербера, где веселый, легкий дивертисмент совсем некстати