Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Я яростно настаивал, топал ногами, кричал, утверждал, что это тот самый мате, который пил Че, и что потому он был таким храбрым… Просил поговорить с Фиделем Кастро… В общем, на меня не обратили внимания.

Наконец я спросил, почти со слезами на глазах:

— И что вы собираетесь делать с этой сумкой?

— Ну, её немедленно сожгут.

И вот мой клад отправился на тачке в крематорий. Тридцать килограммов россыпного мате — лучший подарок, какой только делал мне в жизни чилийский МИР.

Когда мы уже прошли, без мате, нас провели в VIP-зал, где в утешение нам предложили впервые попробовать дайкири. Там нам подробно объяснили вопрос бактериологической агрессии ЦРУ и строгие меры, предпринимаемые для противодействия. И действительно, за то время, что мы провели на острове, мы могли убедиться в этих мерах: даже приходилось переходить через известковые канавы, чтобы прервать путь бактериям.

Но среди нас всё обернулось типичным юмором перрэтовцев. Распространилось выражение: «Матини сожгли мате».

Так что у нас было два месяца запрета на мате. Каждый кубинец, проходивший через лагерь (и бывавший с Че), интересовался нашей бедой и приносил разные травы, которые, по их словам, пробовал Гевара.

Наконец, прибыл товарищ из Буэнос-Айреса с коробкой из двадцати пакетов аргентинского мате, правильно упакованного.

Между Чили и Гаваной прозвище «Матини» прочно за мной закрепилось.

Когда я вернулся в страну и принял обязанности в национальном руководстве ПРТ, я взял фамилию «Маттини», добавив к ней ещё одну букву t, чтобы придать большую достоверность.

И всё же остался ещё один эпилог.

Много лет спустя, уже будучи генеральным секретарём ПРТ, мы давали пресс-конференцию в Риме. В начале, желая расположить к себе итальянцев, я напомнил, что «mi nonno era nato in l'Italia» — что верно, моя материнская фамилия Балугано, мой дед родился в Пьемонте. И тут, ничуть не смущаясь, журналист La Repubblica и специалист по Латинской Америке Саверио Тутино, сидевший в первом ряду, говорит очень непринуждённо:

— Это заметно, заметно: «Маттини, Маттини», настоящий итальянец.

Хуанчо был другом моего отца. Возможно, единственным, кого можно так назвать в строгом смысле этого слова. Другом с юности — до такой степени, что, как мне рассказывали, мои родители познакомились благодаря ему. Дружба странная в каком-то смысле и логичная в другом, как будет видно. Оба разделяли бунт против пошлости мира, который их окружал. По крайней мере, той пошлости, которую они ощущали. Страстные любители искусства и литературы, они совмещали жизнь на свежем воздухе — натуралисты и передовые экологи, считавшие испанцев и итальянцев «древоубийцами», — свои вылазки на острова дельты Параны, с долгими посиделками, иногда с гитарой, в хижине Хуанчо.

Потому что, кроме того, Хуанчо играл на гитаре.

Это мало сказано; на самом деле он был виртуозом этого инструмента, с которым поддерживал почти религиозные отношения, и испытывал высокомерное презрение к подавляющему большинству профессиональных и любительских исполнителей. Для Хуанчо в Аргентине было только два гитариста, достойных этого звания: Абель Флаури Мария Луиса Анидо. Когда он играл, нужно было соблюдать полную тишину, как в концертном зале. Если кто-то перебивал, он сразу же откладывал гитару. Я так и не смог понять, терял ли он вдохновение или это была просто поза.

Мои воспоминания идут с тех пор, как я ползал на четвереньках. Папа брал меня к Хуанчо, обычно после ужина, и пока женщины разговаривали где-нибудь в другой части дома, они беседовали о греках, громко смеясь гомеровским смехом, насмехаясь над хитростью Улисса и восхищаясь Ахиллом, подражая его презрению к Риму, который они называли «второсортной Грецией», не обращая внимания на то, что использованный мате, накапливаясь в газетных бумагах, грозил переполнить стол. Насколько я помню, они не пили, но окурки, раздавленные их патагонскими ногами, устилали кирпичный пол. Когда он играл, руки музыканта не давали увидеть гитару. Тремоло из «Воспоминаний об Альгамбре», фуги Сора и пампасные милонги вырывались из этих «гроздей колбасок», запутывались в балках потолка, в то время как мой отец поднимал чайник с примуса, урчавшего на полу, тремя пальцами вверх, чтобы налить протекающий мате. Меня отвлекали самыми простыми игрушками, в число которых можно было включить и саму сцену, но иногда они на время оставляли греков, Ницше, Шопенгауэра и свои диатрибы против Канта, чтобы поиграть со мной в детские забавы.

Фамилия Хуанчо была Фернандес. Хуан Фернандес Клаусич, сын Фернандеса, старинного испанского, кастильского рода, как он утверждал, самого лучшего, и матери, вероятно, хорватской крестьянки, которая притворялась, будто принадлежала к венской знати, хотя не говорила по-немецки. Семья жила в Вилья Флорида, пригородном районе Сарате, почти югославской колонии, с её Пешичами, Миричами, Драгушевичами и другими — ич, куда с пятидесятых годов стали заселяться выходцы из Энтре-Риос.

Так как мы жили то в одном, то в другом доме, а иногда и в разных городах, часто проходили долгие месяцы, прежде чем эти два друга встречались. Но когда они виделись, это было так, словно они просто открывали закладку на той странице, где остановились в прошлый раз.

По мере того как я рос, моё внимание к их разговорам усиливалось, и помимо эклектизма — того самого, который годы спустя приведёт меня к горьким спорам с отцом, — восторг и наслаждение, с которыми они обсуждали литературу Сервантеса, Кеведо, Кальдерона, Эспронседы, Виктора Гюго, Джека Лондона, Варгаса Вилы, Мануэля Гальвеса или Томаса Манна, симфонии Бетховена, арии Лили Понс или оперы Вагнера (слушая по радио Государственного вещания), парад классического театра через программу «Две маски», культ универсального гения Леонардо, Гойи или Веласкеса, известных им только по репродукциям, а также интерес к истории — природной и человеческой, — к Маетерлинку, Хаенке, Амегино, Мараньону или Кеплеру, — всё это передалось и мне. Думаю, именно этим посиделкам я обязан своей страстью к литературе и искусству и своей — по крайней мере подсознательной — устойчивости к догмам.

Хуанчо мог выбросить в воздух пригоршню нелепостей, все сразу и совершенно безнаказанно, и оба — он и мой отец — хохотали от собственного бесстыдства. Правда, часто он манипулировал своей поразительной памятью и цветистым языком. Но эти сновидческие ассоциации идей иногда содержали истины, если не были просто плодом остроумия. Он мог, например, утверждать, что Испания непобедима, поскольку испанца может