Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

своеобразной манерой общения и товарищества, не всегда совпадавшей с привычками окружающих. Говорят, что однажды другому токарю нужно было нарезать очень особенную резьбу, и ни рабочий, ни мастер, ни начальник отдела не знали, как решить задачу. Дон Энрике наблюдал за ними свысока, так сказать, и когда начальник категорично заключил: «Это невозможно сделать», немец подошёл и сказал: «Я сделаю». Он прекрасно говорил по-испански, но время от времени совершал какие-то огрехи. Начальник, инженер-механик, удивлённо посмотрел на этого необычного рабочего и объяснил, что такую резьбу невозможно сделать, потому что числа шестерён этого станка не позволяют получить нужный шаг. Лицо немца покраснело, контрастируя с его белыми волосами, но он откинул голову и настоял. В конце концов, начальник пожал плечами и согласился. Дон Энрике встал перед станком, сделал расчёты мелом на доске, поменял шестерни, проверил резец, недовольно поморщившись от заточки, и запустил мотор. Вокруг собрались несколько рабочих, но немец ни на кого не смотрел, вращал и поворачивал суппорт с точными движениями. В конце он попросил шаблон для проверки — и резьба оказалась идеальной.

Такие поступки вызывали среди рабочих смесь восхищения и антипатии, ведь от товарища ожидали бы, что он научит коллегу, как сделать резьбу, не ставя в известность начальство. Все считали немца «бошем» (умником), но разрыв между знаниями этого человека и любого другого на фабрике — рабочих, служащих или технического персонала, включая инженеров, — был столь огромен, что никто не мог иметь точного представления о масштабах его знаний.

Я познакомился с ним в конце пятидесятых, когда мне было семнадцать, а он был директором Народной библиотеки имени Хосе Инхеньероса. Я наткнулся на марксистские тексты и стал брать их взаймы пачками. Разумеется, я получил передозировку, но упорно продолжал. Немец имел здоровую привычку проверять список читателей, бравших книги, и следил, кто и что читает. Однажды днём я пришёл и вернул два тома — кажется, «Восемнадцатое брюмера» и «Классовые борьбы во Франции», — и когда я просматривал картотеку, дон Энрике подошёл с этими книгами в руках и спросил с резкой доброжелательностью:

— Вы это прочли?

— Да-да, конечно! — ответил я.

— И вы поняли?

— Ну… конечно, да, ну…

— Нет, вы не поняли.

Я был подростком со всей заносчивостью возраста — и даже с избытком, — и потому меня задела его категоричность. Немец чуть отступил — в переносном смысле, — смягчил тон и именно в тот момент стал моим учителем, когда произнёс:

— Марксизм — это мировоззрение, и его нужно изучать методично.

— Вы знаете алгебру? — вдруг спросил он.

Вопрос застал меня врасплох.

— Да, конечно, — ответил я с любопытством.

— Тогда вы знаете, что невозможно изучить алгебру, не поняв прежде арифметику.

Дон Энрике был участником спартакистского движения в Германии, когда изучал философию. Он говорил и писал на четырёх живых языках и владел двумя мёртвыми: немецким, французским, английским и испанским, латынью и древнегреческим. Излишне говорить, что по-испански он выражался лучше, чем большинство из нас, хотя иногда не мог избежать некоторых ошибок в произношении — например, говорил foidal вместо feudal. С ним я усвоил антиссталинистский, но в то же время далёкий от троцкизма марксизм, хотя он и сохранял некоторые экономистские черты. Можно сказать — типично немецкий марксизм. Однако он неустанно повторял: «Марксизм — это не доктрина, марксизм — это жизнь».

Мы обычно приходили в библиотеку около шести вечера, совпадая с другими посетителями, и болтали пару часов о событиях дня. Когда тема того стоила, он устраивал более организованную импровизированную лекцию. Например, помню, во время большой железнодорожной забастовки, направленной против плана Фрондиси по закрытию веток, мы собрались пятнадцатью друзьями, и немец прочёл нам лекцию об истории аргентинских железных дорог. Любую тему старик затрагивал с полным знанием дела. Начинал или заканчивал, играя с эффектом фраз. В этом случае он начал словами:

«Первая аргентинская железная дорога была построена аргентинцами и на аргентинские капиталы».

В эпоху, когда ещё не утихли споры о плюсах и минусах государственных железных дорог и прежде всего когда многие по-прежнему отстаивали превосходство англичан, эта первая фраза прозвучала неожиданно.

По перонистскому вопросу он спорил со всеми левыми «гориллами» — без всяких языковых церемоний.

«Не будь ослом, это не хлеб и зрелища, перонизм — не панцизм. Итог перонизма для рабочего класса — это чувство силы и достоинства».

В библиотеке также устраивались курсы.

Старик прибыл из Германии в Мексику, а затем пришёл — как говорится — пешком через вершины Анд, изучая доколумбовы цивилизации, которыми он был страстно увлечён. Я бы сказал, несколько схематично и экстремистски, как увидим далее. Он провёл двадцать лекций на эту тему, подчёркивая то, что считал формами цивилизации, превосходящими европейские, по крайней мере по отношению к Испании. В конце он выдал одну из тех эффектных фраз; сказал примерно следующее:

«Товарищи, испанцы увезли из Америки картофель, помидор, перец, кукурузу, ананас, золото, серебро, пряности и бесчисленное множество трав, а привезли… оспу, гонорею, сифилис и католицизм».

Антииспанский и антикатолический, с кожной неприязнью к католицизму. Он утверждал, что не существует исторических документов, подтверждающих существование Христа, а следовательно, такого человека не существовало. Из-за этого заявления однажды у него произошла феноменальная ссора с моим отцом. Ссора тем более значимая, что оба были атеистами. Мой старик возразил, что история записана не только в объективных текстах, но также в мифах и в искусстве, особенно в литературе, и что и Библия, и Евангелия — это литература. Дон Энрике чрезвычайно раздражился, когда этот атеист (к тому же немец по крови) иронично заметил: «А вы что, верите, что Сантос Вега или Мартин Фьерро не существовали?» — «Мифы!» — крикнул спартакист, пытаясь закрыть дискуссию. — «Вы правы, дон Энрике, — ответил мой отец, — мифы, и самый великий мифоман — это Гёте».

В другой раз он прочитал нам курс по истории пап, по истории клерикализма, а также целое исследование о ста годах марксизма. Этот последний курс был о живом марксизме. Сегодня я думаю, что он был слишком ортодоксален для моего вкуса — с избытком Маркса, Гегеля, Энгельса и немецкой школы, немного Ленина и Троцкого и почти без Грамши и итальянской практики, хотя с почётными упоминаниями Мариатеги, но без углубления. Кроме того, он рекомендовал Карлоса Астраду для изучения категорий диалектики.

С идеологическими врагами он был интеллектуально беспощаден. Однажды руководитель местной Католической акции, профессор логики, слушал одну из его лекций по философии, а затем несколько провокационно спросил, как можно определить коммунизм.

«Коммунизм — это отрицание отрицания», — ответил он.

Когда тот сказал,