Полдень, XXI век №4 2005 - Яна Юрьевна Дубинянская

опоздал. Ну так и уезжай. А ведь хотел тогда, после той любознательной, с маргарином, плюнуть, не искать ничего и уехать. И не наткнись я тогда на делового, знающего дорогу... Так, может, наша глупость, болтливость и потребность соваться в чужие дела нас от чего-то предохраняют? Ну да — от выбора. Выбор — это же всегда отказ от чего-то, а не хочется. Особенно если привык. Привычливые мы... Перемены не шибко любим, раскачиваемся медленно. Вечно на первых минутах пропускаем. Или секундах — как тогда, в 72-м. А глаза продираем уже только после второй. Как? Нам забили? Уже две? Да хто посмел? Да хде он? Да ща мы ему промеж... Я тогда с досады и смотреть бросил. И уделали Эспозитов уже без меня. Вот, мы хороши, когда до упора доходит. Вот уж тогда — откуда что? — и резкость, и точность. Словно снисходит что... А ведь были и у меня такие мгновения... Вот когда ВасьМих блиц тогда устроил для всей группы. Я лихо прошел, и все решалось в партии с Мишкой-Пушкой. Такой был живчик веселый, кучерявый — и младше же меня, а сильный первый; мастером потом стал... И вот, рубимся, обступили нас, ВасьМих за спиной стоит, сам Григорьич подошел, головой покачал: "Центральные пешки жертвовать в дебюте!» — отошел недовольный. А меня несет. На доске — каша, он — без рокировки, встречные угрозы, оба на флажках. Все подвешено, ударов не хватает, усилить нечем — доразвиться не успел, да и некогда усиливать, уже ясно, что этот ход будет последним перед развязкой: если что-то сейчас не найду, развалюсь мгновенно, а хода нет. Все замерло, Мишка грызет ноготь, другая рука зависла над часами — неужели все просчитал и готов ответить сразу? Он тактик-то хороший, посильней меня — все это фиксируется и течет в голове механически, параллельно счету вариантов, а они плохи. Хода нет. Время уходит. Мишка, скособочившись, заглядывает в мои часы. Я знаю, что это значит. Мертвая тишина. Я слышу, как истекает, уходит, кончается мое время. Хочется сделать любой, какой угодно ход, но любой — нельзя! Варианты путаются, смешиваются, это паника. Нельзя! — но остановить не могу. Это судорога пловца. Всё. Это агония. Приплыл... «Ну!!» — ВасьМих за спиной не выдерживает такой бесславной кончины без попытки борьбы. И я мгновенно делаю чудовищный, уже несколько раз смотренный и отброшенный за нелепостью ход. ВасьМих крякает. Не любил, когда портят красивые позиции, красоту любил. Может быть, даже больше победы. Мишка не дергается, сразу не отвечает — у него еще почти минута, и я снова судорожно считаю: у меня есть только его время. Что я сделал?! Оставить под ударом две фигуры ради каких-то смутных матовых угроз... пижон! Уж не позорился бы... но мне мерещилось, что там что-то есть, потому и возвращался к этому ходу — может быть, именно из-за смутности: не успевал, не мог все просчитать, а мерещилось... — но вот есть же тут и выигрывающие варианты, и красиво!.. Мишка наконец опускает палец на кнопку часов. А ход кто будет делать, Пушкин? Козел, тебе сейчас «баранку» запишут! Яростно давлю на приподнявшуюся кнопку — не за мои же последние секунды он тут будет мух ловить! — и, не глядя на него, киваю на доску: ходи, лопух. Мишка досадливо машет рукой и встает. Я взглядываю на него, потом снова на доску, машинально — на часы и снова на доску — и постепенно начинаю понимать, что, кажется, развалился не я. За спиной одобрительно угукнул ВасьМих; это не мне, моя награда, по-видимому, на доске, это он одобрил Мишку, который не изгадил красоту, не стал играть на время: через пару ходов мой флажок неминуемо упал бы... ведь я не видел, как я выигрываю. ВасьМих, Мишка — видели, а я нет! Но сидеть дальше было неприлично, и я тоже встал, принимая поздравления и уважительные кивки. Потом было не до разборов, потом и позиция забылась: я ж не Леонид Штейн, чтобы помнить блицы, сыгранные двадцать лет назад, и вот я так и не знаю, что скрывалось за тем ходом, который я тогда — по наитию, по озарению, по окрику! — сделал. Одно знаю: в нормальном состоянии я не сделал бы его никогда. Снизошло что-то, перо жар-птицы слетело... Да, вот и ждешь всю жизнь... снисхождения пера. Надейся, дождешься, пожалуй. А жар-птица, небось — просто сокращение: жареная птица. Дичь... Но сделал же я этот ход! Значит, в такие моменты что-то срабатывает, хотя что и как — ты не видишь. А что ты вообще видишь?.. Да вот, вижу, что бомжа нет и родная помойка осиротела. Смешно: знаю, что не может его тут быть, а глаз ищет. Вот тебе и мораль; несущественный человек, а не стало его — и чего-то не хватает. А может, эту «неотложку» для него вызвали? Да нет, тогда санитары не курили бы так на лавочке с местным орангутангом, а погрузили бы и уехали. А раз ждут, значит врач внутри кого-то откачивает... Да нет, блин! Небось, врачиха там тряпки щупает, а эти тут курят. Конечно!

А кто-то в это время концы отдает. И отдаст, потому что медицина против этого бессильна. Везде одно и то же... Ладно, сколько можно тянуть. Пришел, так надо идти. Выговор-то не запишут за опоздание?

— А вот и вы. Лучше поздно... — да? Садитесь.

— Думали, уже не приду?

— Нет, я не сомневался, что вы придете — и что попытаетесь опоздать. Но, как известно, «к Богу не бывает опозданий».

— А вы Бог?

— Временно исполняющий обязанности. Врио... Ну, вы здесь, и вы все знаете. Шлем над вами.

— Да? Так сразу? Какой суровый стал дядя Янус. А где же кофе с сигарой? Приятная беседа, восточные сладости? Ничего не будет?

— Все будет. Своевременно или несколько позже, — знаете такое выражение? Так в море отвечают на вопрос «когда?».

— А ТОТ где?

— За него не беспокойтесь. И не заставляйте меня напоминать вам о цели вашего прихода.

— А я, может, еще передумаю.

— Руки на подлокотники, пожалуйста.

— Предпочитаю иметь руки свободными,

— Вопросы свободы мы, помнится, уже обсуждали. Мне позвать Николая?.. Рукава подберите... Да вы не напрягайтесь так. Расслабьтесь и получайте удовольствие... Вот так. Ну, надеюсь, вы готовы. Начали.

— А где же ваша установка?

— На этот раз можете задать ее сами.