Полдень, XXI век №4 2005 - Яна Юрьевна Дубинянская

Сергей взял ключи и выскочил на дорогу. Прикрыл еще дверцу — хоть какая-то, а защита.

Накрыло его секунд через пять. Наплыло громадное брюхо грузовика — в полнеба, в ссохшейся пыли и солярке, потянуло гарью. Так горят болота — успел подумать Сергей. Так горят болота, когда пепел смешивается с гнилой водой и нестерпимо несет гарью и тиной. Затем небо исчезло.

Сергей лежал на спине, и спине этой было неудобно — в нее вдавливалась крутая ступенька. Лестница, ведущая в погреб, — у всех это были приставные лестницы, а у них на даче настоящая, как в домах. На грудь Сергею давила тяжелая крышка. Он видел ее совсем близко, прямо перед глазами — неровный спил древесины, с гнилыми волокнами, с прорытыми за много лет жучиными ходами. От досок тянуло плесенью. Сергей попытался столкнуть проклятую деревяшку, но, кажется, что-то сделалось с руками. Он не видел их — все тело его скрывалось под крышкой — но по ощущениям это не были его руки. Тонкие, бессильные... детские? Пальцы бесполезно впивались в разбухшее дерево, а сверху жарило солнце, глаза слезились от яркого света. Поэтому Сергей был благодарен, когда на лицо его упала тень. Он изо всех сил изогнулся, вытянул шею, и увидел возвышающуюся над ним фигуру. Мальчишка-подросток. Лицо парня было смутно знакомо, где же он его его видеть? У подъезда блочного дома, тот, с сигаретой. А потом всплыло — старые альбомы, мать, прячущая фотографии, смутные воспоминания. Сергею было лет пять, когда этот пацан погиб.

— Подними, — пробормотал Сергей, и удивился тонкости своего голоса, — подними крышку, пожалуйста, я не могу дышать.

Парень улыбнулся и положил руку на мокрое дерево. Мягко, очень мягко он надавил — но Сергей задохнулся. Давление усиливалось, и Сергею казалось, что кости его трещат и лопаются, что ребра сейчас не выдержат — и он размажется в этой темной щели, между крышкой и ступенькой. Пацан улыбался. У Сергея потемнело в глазах, но он видел эту улыбку, детскую, довольную, кончик носа мальчишки чуть задрался, а зубы задорно блестели на солнце. От улыбки было больней, чем от деревяшки, ломающей кости, но она же, эта улыбка, помогла Сергею. Злость поднялась, лопнула в затылке горячим комом, волной растеклась по телу — и он толкнул крышку, толкнул обеими своими слабыми руками что было сил и увидел, как бледнеет улыбка мальчишки, смазываются его черты — а потом в глаза ему ударил новый острый блеск. Ампула. Стеклянная ампула, совсем близко, и рука, придерживающая его, а вторая рука шарящая в поясной сумке, ищущая... шприц?

Сергей взревел и отпихнул чужие руки. Ампула упала в пыль, покатилась. Сергей рванулся вверх — и впечатался головой в рессору собственного грузовика. В глазах вспыхнуло. Сквозь комариный ушной звон он услышал:

— Сергей Валерьевич, лежите, я сейчас. Я вам вколю...

Он собрал все оставшиеся силы и прохрипел в склонившееся над ним взволнованное лицо мальчишки-напарника:

— Не надо.

5

Мотор ровно урчал, будто и не было ничего — ни низкого неба из брюха грузовика, ни гари, ни стекольного блеска. Только на лбу Сергея вспухала здоровенная шишка, и сильно болела голова.

— Почему вы не хотели, чтобы я вам помог?

Сергей усмехнулся. Помог. Да знаешь ли ты, лопоухий, что в этой ампуле? Помог. Спасибо, что не убил.

— Откуда эти штуки вообще взялись?

— Не знаю я, откуда они взялись, — терпеливо объяснял Сергей, — Я их уже два года вожу, и — ничего. Тут главное что? Главное — в башку не брать, и все нормально будет. Никто тут не собирается умирать.

Он устроился на узкой полке за сиденьями. Алексей называл эту полку «бардачком», ухитрялся даже с бабами там пристраиваться. Сергей полку не любил и окрестил «гробом». Иногда, под настроение, «домовиной». Сейчас он лежал на спине, закинув руки за болящую голову, и видел только макушку напарника над спинкой сиденья и разворачивающуюся темную дорогу. Скоро совсем стемнеет, и тогда я засну, думал Сергей. Я засну и проснусь утром, мы будем уже на подъезде, и надо будет сполоснуть физиономию водой из бутылки и как-нибудь прикрыть шишку, там на такое смотрят косо и все записывают. Были ли какие-нибудь происшествия в дороге? Нет, скажу, ничего не было, поездка прошла нормально. Тогда они распишутся в ведомости, и я распишусь, и получу печать на пропуске, и отведу «Минск» в мастерскую, проверить движок — хотя с движком все в порядке. А перед тем попрощаюсь с пацаном. Как же его зовут? Не хотел спрашивать, а надо бы спросить — как-никак, не чужие теперь. Он спас мне жизнь. Появился и спас мне жизнь. И ему, может, за это скостят пару месяцев службы. А мне, может, дадут премиальные. Никто не должен умирать. Да. Завтра надо будет спросить...

Разворачивалась темная лента дороги, изредка ослепляя фарами встречные машины. А Сергей спал.

* * *

Он всегда спал чутко, и это его спасло. Когда взвизгнули тормоза, и мерное гудение мотора прервалось, и «Минск» резко замедлил ход, так что Сергея качнуло и чуть не ударило о спинку сиденья впереди, — он уже не спал. Он уже лез вперед, он уже перехватывал баранку, он отпихивал сопротивляющегося пацана и давил на газ — все это в темноте, видя лишь сверкание белков в глазах напарника и узкие конусы фар дальнего света впереди, на дороге. А потом было хриплое дыхание и возня, но Сергей все же ухитрился затолкать парня на соседнее сиденье, и чувствительно врезал ему под ребра, и только потом спросил:

— Что это было?

— Пашка, — бормотал пацан, — Пашка.

А в глазах его стояла хмарь морока.

Пашка. Какой-нибудь автостопщик на обочине, задирающий руку, случайно выхваченный фарами, со своей неизбежной табличкой: «Москва» или «Сухуми» или «Чертовы кулички». Пашка. Ха. «Давно мертв твой Пашка, парень» — так хотел сказать Сергей, но, глядя в серую хмарь в глазах напарника, промолчал и только прибавил газу.

Они ехали в ночь — в ночь леса и полей по сторонам дороги, где кромка неба лишь чуть светлей корявых древесных контуров, где нет огней в окнах изб и нет встречных машин. Они летели на ста двадцати, потом на ста сорока — а пацан молчал и глядел в окно, назад, туда, где остался случайный автостопщик. Они летели, и где-то справа разгорался