Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

В университете статью Джойса отвергли, что совершенно неудивительно. Вместо ирландских писателей Джойс восхваляет вероотступников, в том числе и еретика, сожженного на костре за утверждение, что Бог может быть найден в каждом атоме. Джойс примыкал к писателям, для которых искусство было поруганной верой, таким, как Генрик Ибсен, смелый норвежский драматург, презиравший всё и вся. «Жить – значит воевать с троллями»[52], – утверждал Ибсен. Собственно говоря, именно Ибсен отчасти и вдохновил Джойса на написание этой статьи: молодой ирландец специально выучил датско-норвежский, чтобы читать пьесы в оригинале и написать письмо их умирающему автору[53]. Дабы сохранить дух Ибсена, Джойс с друзьями напечатали не прошедшую цензуру статью в 85 экземплярах[54] (на большее не хватило денег) и самостоятельно распространили ее по Дублину.

Презрение Джойса к «троллям» было превентивной обороной девятнадцатилетнего человека против отторжения со стороны литературных кругов: вместо того чтобы избегать его, он сам на него напрашивался. Однажды ночью – дело было в 1902 году – он без приглашения постучал в двери поэта Джорджа Расселла[55]. Они заговорили о литературе, и Джойс до раннего утра разглагольствовал о недостатках Ирландского возрождения. По его словам, Уильям Батлер Йейтс пресмыкался перед ирландцами, а сам Расселл был не таким уж хорошим поэтом. Джойс прочитал несколько собственных стихотворений, потом декламировал Ибсена на датско-норвежском[56]. Расселл впечатлился и решил, что Джойса необходимо представить Йейтсу, самому статусному ирландскому литератору. «Чрезвычайно толковый юноша, – писал Расселл Йейтсу, – и он принадлежит скорее к вашему клану, чем к моему, а по сути лишь самому себе»[57].

Йейтс, как и большинство ирландских литераторов, жил за границей, но в 1902-м приехал на родину ради постановки одной пьесы – Джойс как раз оканчивал Королевский университет. Когда Расселл их познакомил, два писателя осели в курительной комнате одного из ресторанов на О’Коннелл-стрит, главной улице Дублина. По мнению Йейтса, молодой человек обладал обескураживающей бодростью духа. Он был сосредоточен, говорил негромко, едва ли не робко. А когда Йейтс попросил Джойса прочитать несколько своих стихотворений, тот ответил: «Прочитаю, раз уж вы просите, но ваше мнение мне столь же маловажно, как и мнение любого прохожего»[58].

Йейтс послушал стихи и прозаические наброски и пришел к выводу, что Джойс наделен «крайне изысканным талантом»[59], хотя и не мог пока с уверенностью сказать, к чему именно. Йейтс пояснил, что сам он как раз уходит от красивых стихов к экспериментам в духе ирландского фольклора. «Это показатель того, насколько стремительно вы деградируете», – сообщил младший писатель. Йейтс возразил, что пьесы свои пишет без особого усилия, на что Джойс ответил, что это вернейший признак деградации. Он встал, собираясь уйти, потом снова повернулся к Йейтсу. «Мне двадцать. А сколько вам?»[60] Йейтс ответил, что тридцать шесть, убавив себе один год.

– Поздновато мы встретились. Вы слишком стары, мне на вас уже не повлиять[61].

Через месяц после выпуска Джойс уехал из Дублина в Париж. Он собирался поступить в Медицинскую школу, зарабатывать, давая уроки английского интеллектуалам с Левого берега, и получить диплом врача: это удалось его деду, отцу же нет. Он собирался стать и врачом, и творческим деятелем, а еще пообещал с первого жалованья купить матери новые вставные зубы[62]. На медицинском поприще он смог бы хоть как-то помочь семье. Было решено отнять у младших детей часть скудного отцовского дохода – работа у отца была далеко не всегда – и пустить эти средства на образование многообещающего старшего сына.

Но Джойс оказался не готов к Парижу. В Медицинской школе потребовали заплатить вперед, отказались признавать его университетский диплом и лишь дали ему – с большой неохотой – временный допуск на лекции по химии. Он сходил туда один раз и бросил[63]. После чего зажил в Париже без друзей, определенных занятий и приличного пальто и быстро вошел в ритм чтения, сочинительства и прогулок. Он с трудом сводил концы с концами, перебиваясь на деньги от уроков, которые давал двум ученикам[64], на почтовые переводы, которые в отчаянии выпрашивал у родителей, и небольшие гонорары за книжные рецензии для лондонских и дублинских газет.

Зиму 1903 года Джойс измерял часами, проведенными без еды[65]. Сегодня двадцать. На прошлой неделе сорок два. Однажды, когда наконец удалось поесть, его вырвало[66]. Его мучила сильнейшая зубная боль[67], жевать удавалось с трудом. Он проходил мимо кафе возле «Одеона», а потом отдавал свои три су одной из женщин в деревянных сабо[68], которые продавали на тротуарах чашки дымящегося горячего шоколада. Прикрывал галстуком пятна на рубашке[69], которую не на что было выстирать. В марте мать прислала ему в письме девять шиллингов. «Как обувь и одежда, не сносились? Ешь хорошо?»[70]

Именно в Париже для Джойса по-настоящему началась творческая жизнь. Он штудировал в Национальной библиотеке Аристотеля, Фому Аквинского и Бена Джонсона. Когда библиотека закрывалась, продолжал работать в своей комнате в гостинице «Корнель» при дрожащем свете догорающих свечей[71]. Постигал основы своего ремесла. В дешевых записных книжках, рядом с подсчетом расходов и календарем, записывал пространные определения комедии и трагедии[72].

Кроме того, в этих записных книжках набросано множество сценок, которые он называл эпифаниями, – емких зарисовок, сосредоточенных на моменте или предмете. То были первые робкие попытки перейти от поэзии к прозе. Одна из эпифаний посвящена парижским проституткам, прогуливающимся по бульварам. Джойс описывает, что они «болтают, поедают маленькие булочки или молча сидят за столиками кафе ближе к выходу или спускаются из фиакров, и их одеяния шуршат деловито и мягко, как голос прелюбодея»[73]. Эпифании не были чудесными посланиями свыше, скорее – по определению самого Джойса – проникновениями «в душу обычнейших предметов»[74]. Эпифании были повсюду. Озарения являлись из простых вещей, подобно Богу из атома.

Джойс столкнулся с противоречием: нужно было совместить постоянно уменьшающийся объем его прозаических опытов с постоянно возрастающими творческими амбициями. Он хотел извлечь порядок из хаоса истории. Написать книгу, которая станет провозвестницей новой эпохи. Он хотел – так он выразит это позже – «впиться в смысловое средоточие всего сущего»[75].

В Страстную пятницу он получил тревожное письмо о состоянии здоровья матери. К концу дня перешел через Сену, встал в дальней части собора Парижской Богоматери и выслушал любимую мессу года[76]. Священник одну за другой задувал свечи, по погружающемуся в темноту нефу прошел благоговейный трепет, а потом, уже в непроглядной темноте, священник захлопнул Библию, символизируя этим смерть Господа. После вечерней службы