Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

Джойс одолжил денег у одного из учеников и отправился в Дублин, к смертному ложу матери. Мэри Джойс лежала в большой комнате двухэтажного кирпичного дома в северной части города. Врач поставил диагноз – цирроз[78], хотя на самом деле у нее, скорее всего, был рак печени – ее рвало зеленой желчью. На Пасху она попросила старшего сына сходить на исповедь и причаститься[79] – то была ее последняя попытка убедить его вернуться к исконной вере. У Джойса с годами накапливалось все больше претензий к церкви, и близость материнской кончины никак на это не повлияла. Он стоял в темной комнате рядом с тетей Жозефиной, вдыхал едкий запах материнской болезни – и в просьбе ей отказал.

Предсмертные муки растянулись на несколько месяцев, в течение лета 1903 года Мэри постепенно теряла рассудок[80]. Отец, Джон Джойс, уже много лет не имел постоянного места работы и часто являлся домой, где завел десятерых детей, пьяным, в непредсказуемое время. Четверо других его отпрысков уже умерли[81]. И все же возвращение Джойса из Парижа принесло некоторое утешение. Время от времени младших выставляли из большой комнаты, чтобы он мог почитать матери свои опусы. Во время одного из таких чтений он обнаружил, что его тихая сестричка Мэй прячется за диваном[82], чтобы тоже послушать. Джойс разрешил ей остаться.

Семейство Джойс переживало упадок. Джон Джойс получил неплохое наследство, но к тому моменту, когда его старший сын окончил начальную школу, уже успел его растратить; все надежды семьи связывались с будущим успехом Джеймса. Джойс запоем читал книги, получал школьные награды. Когда их выгоняли из очередной квартиры, ему выпадала особая честь – нести под мышкой семейные портреты[83]. Отец соглашался съехать только при условии, что нынешний хозяин жилья выдаст ему фальшивую квитанцию о своевременной оплате, чтобы показать ее следующему владельцу[84]. Все более скудный семейный скарб грузили в телегу, которую тащила по улице унылая кляча, а папуля – так его называли дети – из чувства протеста распевал веселые песенки; соседи и их дети высыпали на улицу, чтобы полюбоваться на Джойсов. За десять лет они сменили одиннадцать адресов[85]. Таким образом Джойс досконально изучил весь Дублин.

В августе 1903 года – это был вторник – Мэри Джойс впала в кому. Все родные собрались в доме и встали на колени у ее кровати. В какой-то момент появился дядюшка Джон, увидел, что Джойс стоит посреди комнаты в полный рост, и грубым жестом велел племяннику преклонить колени. Джойс остался стоять[86]. Остальные дети молились вслух, мать внезапно открыла глаза, взгляд ее заметался и остановился на непреклонном сыне. Потом все было кончено.

Тело обмыли, облачили в коричневое, зеркало завесили, чтобы дух ее не застрял в отражении[87]. Перед самой полуночью Джойс разбудил сестру Маргарет – проверить, не увидят ли они мельком отлетающий призрак матери[88]. Не увидели. Дождавшись, когда все в доме заснут, Джеймс Джойс, отныне сирота, заплакал в одиночестве[89].

Смерть Мэри Джойс лишила семью последних оснований для принадлежности к среднему классу. Джойс почувствовал, что двери перед ним вот-вот захлопнутся[90]. Облачившись в веселенький галстук и фетровую шляпу с парижского Левого берега, прихватив тонкую ясеневую трость, он бродил по улицам Дублина, однако ни костюм, ни очевидная литературная одаренность не могли скрыть его бедственного положения. В годы учебы Джойс не прикасался к спиртному, но после смерти матери открыл все шлюзы. Сперва дешевый херес[91], потом «Гиннесс», потом все, что подвернется под руку. Пил он обычно с Винсентом Косгрейвом, одним из самых нерадивых бывших однокашников, и Оливером Сент-Джоном Гогарти, отпрыском уважаемого дублинского семейства. Три поколения Гогарти были врачами, и Оливеру предстояло стать четвертым, хотя он и жил в стране, где врачи-католики были редкостью. Семейство владело в Дублине двумя домами[92], и Оливер не стеснялся своей состоятельности – регулярно надевал желтый жилет с золотыми пуговицами[93]. Неравенство в социальном положении Гогарти и Джойс сглаживали стихами, выпивкой и бесшабашностью. Они ночи напролет декламировали Блейка и Данте, разглагольствовали об Ибсене и Ирландском театре, горланили на улицах французские песни, пока честные дублинцы пытались заснуть.

Однажды после попойки Джойс ввязался в драку в парке Святого Стефана. Он начал приставать к женщине, не заметив, что она не одна, Косгрейв просто развернулся и ушел, а спутник женщины избил будущего писателя до потери сознания. Джойс истекал кровью в грязи, откуда его поднял незнакомый ему человек – известный дублинский еврей по имени Альфред Хантер, он отряхнул ему одежду[94]. Взял Джойса за плечи, чтобы тот не потерял равновесие, поинтересовался, все ли у него в порядке, а потом по-отечески отвел его домой. Джойс этого никогда не забывал.

Джойс и его друзья частенько забредали в дублинский район красных фонарей. Ночной Город представлял собой вереницу обветшалых зданий XVIII века, разбитых на убогие квартирки; он находился рядом с вокзалом Большой Северной железной дороги и зловонными конюшнями в северной части города. Между жилыми домами были раскиданы ярко выкрашенные фасады с крикливыми светильниками в окнах[95]. В Ночном Городе располагались десятки борделей – больше, чем в Париже. То были едва ли не худшие трущобы во всей Европе, и полиция давно отказалась от мысли навести в них порядок[96]. Гогарти с Джойсом напивались «до поросячьего визга»[97] (по словам Гогарти) и выдвигались в самые дешевые из публичных домов в дальнем конце Тайрон-стрит.

На стенах борделей висели изображения святых и Пресвятой Девы. В потайных альковах за священными картинками проститутки прятали увесистые свинцовые трубы на случай, если клиент начнет бузить[98], но Джойс не был бузотером. Он платил из денег[99], заработанных за рецензии, и благодаря чувству юмора снискал себе хорошее отношение. Одной из девушек, Нелли, он особенно нравился: «Ни у кого, мать их за ногу, больше не слыхала такого красивого голоса»[100], – утверждала она. Девушка даже предлагала ссудить ему денег – бедность придавала ему особую трогательность.

В Ночной Город можно было сбежать из мрачного дома на Сент-Питерс-Террас, где семейство продержалось больше года. Отец постоянно поносил детей скрипучим голосом[101]: «Ты, зассыха поганая, ты, паршивый косоглазый сукин сын. Ты, паршивый беспризорник…»[102] Джон Джойс тянулся за ближайшим тяжелым предметом – жестяной