Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

Скобы Славик вынес. Тридцать штук, в ящике, переложенные тряпкой. Гриша пересчитал их дважды, второй раз губами, и только потом сказал, что всё верно.

Пока возчик снимал мешки, Гриша рассказывал новости, и рассказывал их, как всегда, по порядку, от дешёвых к дорогим. Мука подорожала на резань. В Бочках на зимний торг пришёл обоз из Копани, с рудой и с дворфами, и дворфы третий день пьют в той корчме, где мы ели в первый раз. Тург поставил у себя в ряду стол меры, по ваггскому образцу, и ждёт скобы, чтобы на этом столе было что класть.

Потом он оглянулся на горн и понизил голос.

– Дреск в лавке сидит. Сам. С утра до ночи. Подмастерьев у него было двое, остался один. Покупателей принимает, а гильдейских нет, ни одного. Приказчик к нему дважды ходил и дважды ушёл.

Ларни у горна бил и головы не поднял. Слышал он или нет, я не знаю. Гриша говорил тихо, а молот бьёт громко.

Ларни дождался, пока Гриша кончит с новостями, и подошёл от горна сам. Лист он держал в руке, тот же, сложенный вчетверо.

– Деду, – сказал Ларни. – В лавку.

Гриша посмотрел на лист, потом на Ларни, потом на меня. Рот у него открылся и остался открытым. Я видел, как в голове у него стукнулись друг о друга два десятка вопросов, и ни один не прошёл в дверь.

– Отнесу, – сказал Гриша. – Сам отнесу. В руки.

– В руки, – сказал Ларни.

Гриша убрал лист за пазуху, глубоко, и постучал по нему ладонью снаружи, будто проверял, что лист там. Денег за письмо он не спросил. Бесплатно Гриша не возит ничего, и я потом весь день думал, что за это он с меня ещё возьмёт, только позже и дороже.

Ларни вернулся к горну.

Я отвёл Гришу к телеге, подальше от горна, и сказал ему, что мне нужно.

– Фонарь, – повторил Гриша. – Городской? С улицы?

– С улицы.

– Тём. – Гриша прищурился. – Фонари не продают. Они городские. Их город вешает, город меняет. Фонарщику за них платит ряд.

– А старые куда девают?

Гриша подумал. Думал он недолго, и по лицу было видно, что он уже прикидывает, у кого.

– Старые, которые треснули, город отдаёт на перечерчивание, – сказал он. – Которые совсем треснули, их никто не берёт, они лежат. У фонарщика под лестницей лежат, я видел. Камень лопнул, и всё.

– Мне нужен, где камень лопнул, но середина целая.

– Середина целая, – повторил Гриша. – Ага. – Он помолчал. – Тём, а ты знаешь, сколько у фонарщика под лестницей? У него там их десять. Он их считает, как я гвозди. Он скажет, зачем.

– Скажи, на образец. Скажи, мы такие делать хотим. Он засмеётся.

– Он засмеётся, – согласился Гриша. – И возьмёт марку.

– Бери за марку.

– За марку он будет смеяться, – сказал Гриша. – За две отдаст молча.

Мы сошлись на двух, и Гриша сказал, что привезёт в следующий раз, а может, через раз, если фонарщик будет торговаться. А торговаться он будет: Гриша знает его тридцать лет, и за тридцать лет тот не отдал задаром ни одного огарка.

Стас стоял у брезентовой двери и слышал всё. Когда Гриша отошёл к телеге, Стас подошёл ко мне.

– Две марки, – сказал он. – Тём, это дешевле одного стекла.

– Дешевле.

– Привезут, положу рядом, и посмотрим, – сказал Стас. Говорил он громче, чем нужно, он всегда говорит громче, когда доволен. – Что у фонаря лишнее, то и держит. Я его за вечер сниму. Двадцать два снимал, а тут пять.

Молот у горна замолчал.

Мы оба обернулись. Ларни стоял у горна, клещи с заготовкой в одной руке, молот в другой. Заготовка в клещах остывала, и он на неё не смотрел. Смотрел он на Стаса.

– Фонарный, – сказал Ларни. – Его я вам читать не буду.