Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

Дальше мы кидали снег.

Кидали все, и Ларни тоже: двор не цех, и ему никто не запрещал. Снег шёл в бочку балласта, где у нас две сотни литров горячей, лопатами, и таял там с шипением, и Саныч черпал из бочки ковшом и лил кипяток в яму, на лёд, вокруг сетки. Лёд под кипятком проседал, и насос сначала хлюпал, потом хватал кашу, потом опять хлюпал. Гера кидал больше всех и громче всех считал лопаты, сбился на сороковой и начал заново. Стас, у которого руки за зиму у лазера от лопаты отвыкли, на втором часу стёр ладонь и кидал дальше в рукавице Саныча, которая была ему велика вдвое.

Стрелка у Славика остановилась. Потом пошла вверх, медленно.

Через два часа котёл отвечал звонко только у самого верха, и Славик вернул одну ступень балласта и сказал, что пресс пусть ещё постоит.

Сели у горна, мокрые, с красными руками. Ларни подбросил угля. Гоша на насесте так и не высунул головы.

– Сколько он пьёт? – спросил я.

Славик открыл тетрадь, хотя считал он уже не в тетради.

– За сутки тонн десять, если с прессом. Если ночью, меньше. – Он стянул очки. – Тём, воду мы тратим не на машину. Машина берёт крохи, двадцатую часть, я говорил. Остальное мы выдуваем в трубу. Он над цехом стоит, пар этот, ты его каждый день видишь. Это наша вода. И наше тепло.

– На санях возить, – сказал Гера. – С реки. Прорубь, бочки на сани, и туда-сюда.

– Десять тонн, Гер. Это бочек пятьдесят в день. Ты один повезёшь?

Гера подумал.

– Вдвоём.

– Тогда бочек двадцать пять.

Гера сел ближе к горну и привалился спиной к стене, где под окном у нас висела батарея. Батарея была старая, чугунная, на восемь рёбер, и висела она там с Земли и за полгода ни разу не грела. Гера отлип от неё и выругался.

– Даже батарея, сука, холодная, – сказал он. – Полгода висит. Как в общаге.

– Хуятарея, – сказал Саныч. – Она тебе не печка. Её котельная грела. Котельная там осталась.

Славик посмотрел на батарею. Потом вдоль стены, на соседнюю, под соседним окном. Потом под балки, на трубу над котлом, откуда уходил пар.

– А котельная у нас вот, – сказал он.

– Что вот?

– Котельная. – Он показал на котёл. – Пар есть. Батареи есть. Труба между ними есть, по всему цеху, мы её никогда не трогали. Пустить выхлоп в систему. Он в батареях остынет, станет водой. Воду внизу, в нижней точке, в шланг и в яму. Тёплую. Яма не замёрзнет. Котёл пьёт ту же воду по кругу. И цех греется.

Саныч поставил кружку.

– Система старая, – сказал Рустам. – Держать будет?

– На Земле она держала шесть, когда опрессовывали. Полторы удержит. – Славик помолчал. – Пустая она, кстати. Я её на третий день слил. В канистры. Ты сам тогда велел воду искать.

Этого я тоже не помнил.

Трубу к системе Рустам вёл до вечера.

Выхлоп из машины шёл у нас прямо вверх, в трубу над крышей. Рустам врезал в него тройник, а на трубу поставил задвижку, старую, снятую в подвале с какой-то линии, чтобы пар можно было пустить или вверх, или в батареи. Вторую задвижку он поставил на вход в систему. Внизу, у ворот, в самой нижней точке, где система уходила под пол, он открыл спускной кран и надел на него шланг, и шланг увёл за стену, в яму.

– Тут вода пойдёт, – сказал он Гере. – Тёплая. Не спать.

Гера сказал, что он никогда не спит, и Саныч от плиты подтвердил: никогда, только храпит.

Пускали в сумерках. Славик стоял у щитка, я у задвижек, Рустам у крана внизу.

Задвижку в батареи я открыл на четверть. В трубах ударило. Удар пошёл по цеху вдоль стены, от батареи к батарее, железный, и вслед за ним зашипело, сначала у ближней, потом дальше. Гера отскочил от батареи у горна. Ближняя к котлу батарея потемнела от влаги, потом высохла и задышала теплом. Вторая тоже.

– Есть, – сказал Славик.

С улицы закричал Стас.

Кричал он что-то неразборчивое, и мы выскочили во двор. Стас стоял у края асфальта, над травой, и показывал вниз.

Из снега у среза бил пар.

Он шёл столбом, белый, выше человека, и в морозе сразу становился туманом, и туман этот тянуло ветром через поле к тракту. Бил он из двух мест, в шаге одно от другого, и снег вокруг на глазах оседал и темнел.

– Закрыть! – крикнул Рустам, и я побежал обратно к задвижке.

Когда я вернулся, столбы опадали. Рустам стоял над срезом с лопатой и откидывал снег.

Под снегом из земли торчали две трубы, толстые, в руку, утеплённые когда-то стекловатой в рубероиде, и рубероид на них был срезан так же, как всё на этом срезе: гладко, одним движением, по линии. Срез у труб блестел. Шли они от нас к котельной большого завода, и оборвало их там же, где оборвало асфальт. Труб мы ни разу не видели. Полгода они лежали в земле под снегом и под травой у самого края двора.

– Подача и обратка, – сказал Славик у меня за спиной. – На подаче задвижка в подвале. Я её закрыл. На обратке, выходит, не закрыл.

– Выходит.

– Я говорил, что она пустая. Я не говорил, что она закрытая.

В это время на дороге со стороны холмов появился Торке с овцой на верёвке.

Торке, сосед с хутора на белом холме к югу, за холмами, водил нам для Гоши овцу раз в неделю, по марке за голову, с тех пор как Гоша повадился таскать его стадо. Шёл он в свой срок,