Оторва. Книга 14 - Ортензия

Я осмотрела клетку, но ничего подходящего — типа случайно завалявшейся монтировки или, на худой конец, отвёртки — не обнаружила.

— Да ладно тебе, — ответил Семёныч, — всё ты понял. Разделим золото поровну. Получишь десять тысяч и будешь молчать в тряпочку. Я знаю, кому его сдать. Всё пройдёт шито-крыто.

Десять тысяч — это поровну? Да он его грабил на ровном месте. Но для Богдана, видимо, и такая сумма была невероятно огромной. Если не совсем дурак, то начал бы «возбухать», во всяком случае, я бы на его месте поторговалась.

— Хочеш залишити золото собі? — заинтересовался Богдан, но его взгляд тут же поскучнел. — А дівки до міліції не підуть? Чи ти думаєш, що їм не повірять? З твоїм послужним списком можуть і повірити, принаймні за дупу почнуть трясти. І що ж тоді? (3)

— Значит, нужно сделать так, чтобы они не пошли, — ответил Семёныч, — тогда никто ничего не узнает. А здесь их никто и никогда не найдёт.

Ну вот Семёныч и озвучил. На золото потянуло, а избавиться от тел хотел чужими руками — если что пошло бы не так, чтобы вышку на суде не заработать.

Богдана будто током ударило.

— Ти що, Семеновичу? Ти хочеш їх тут утопити? І малу? У тебе мізки на місці? Свідком бути — це одне. Допомогти тобі — завжди, ти ж знаєш мене. Але вбити… Ні, Семеновичу, я на таке не підписувався. Я на це не піду. Ти ж знаєш, у мене дві доньки. І ти хочеш, щоб я це зробив? (4)

Нижняя губа Богдана начала лихорадочно трястись.

— Десять тысяч рублей, — придвинулся Семёныч. — Ты сумму услышал? У тебя какая зарплата на ферме? Шестьдесят два рубля? А тут — десять тысяч. Ты говорил, что через пять лет хочешь отдать дочку в институт. Так она что, в общежитии жить будет? Ты так мечтаешь о её будущем?

— Ні, Семеновичу, навіть не вмовляй. Гроші великі, але я за них гріх на душу не братиму. І не вмовляй. Ні, і ще раз ні. (5)

— Грех он на душу брать не будет. А кто против Гришки на суде показания дал? Он уже два года в Магадане дома строит. Хочешь за ним вдогонку поехать? А как его жена узнает, что ты на суде всё врал, что будет? За дачу ложных показаний ты на три года запросто загреметь можешь, и что тогда будет с твоими дочками? Тут их со свету сживут. Ладно, жадная твоя душа, получишь пятнадцать тысяч. От сердца отрываю. Ещё ведь неизвестно, сколько нам за золото дадут, а ты уже жирный кусок в карман положил. Ух, ловкач какой! Значит так, сейчас я…

Богдан с перекошенным лицом отступил на два шага назад.

— Це зовсім інше. Я його не вбив. І ти сам у цьому брав участь. Сам диктував, що треба говорити. Ні. Я навіть за двадцять тисяч нікого вбивати не стану. І не вмовляй. Краще з ними домовитися. Може, їм теж якусь частину дамо, і вони мовчатимуть? (6)

— Ну и дурак, — беззлобно сказал старлей, и у меня отлегло от сердца.

Делать ещё два трупа совсем не хотелось, да и кто его знает, как бы вышло. А вдруг у идиота совсем крышу снесло и он воспользуется пистолетом? Потом пульку выковыряет — и до свидания.

— Ладно, садись, поехали в Очаков, — сказал Семёныч, но, едва Богдан повернулся к нему спиной, нанёс сильный удар. И мне показалось, что в утренних лучах солнца сверкнуло лезвие.

Оля вскрикнула, прижавшись лицом к сетке, но я тут же притянула её к себе, закрывая ладонью глаза.

— Мама Ева, — воскликнула девочка, пытаясь освободиться от моей руки, — он его убил? Да? Я видела, как он нож достал из кармана.

— Тихо, — прошептала я, но Оля возбудилась не на шутку.

— Он нас тоже убьёт, мама Ева, он нас тоже убьёт!

Глаза у Богдана закатились, и он медленно осел на траву.

— Дурак, — сказал Семёныч и, присев на корточки, стал вытирать лезвие ножа рубашкой покойника, — не захотел взять долю — ну и иди вместе с ними.

— Ты псих, — сказала я громко, — тебя посадят.

— Кто посадит? — в голосе Семёныча послышались нотки веселья. — Здесь вас никто не найдёт, а через неделю всё зароют, и в голову никому не придёт искать.

— Я знаю, где этого золота много, — попыталась я договориться.

— Может, и знаешь, — согласился он, — но мне и этого хватит на всю оставшуюся жизнь.

— Ей всего семь или восемь лет. У тебя рука поднимется?

— А уже ничего не поделаешь, — ответил Семёныч, — придётся и от вас избавиться.

— Ну ты и урод, — сказала я.

— Ругай, ругай меня, — кивнул старлей, — можешь матом. Мне так легче будет.

Он поднялся на ноги и обошёл автомобиль, остановившись у задней дверцы.

— Не будешь сопротивляться, — сказал он, — даже ничего не почувствуешь. Это лучший выход для тебя. А иначе будет очень больно.

Видимо, ножа в руке ему показалось мало. Он вытащил из кобуры пистолет и передёрнул затвор.

— Я сейчас открою дверь, и ты вылезешь медленно. Повернёшься ко мне спиной и положишь руки на машину, поняла?

— И ты меня зарежешь так же, как своего соседа?

— Точно, — его лицо прорезала улыбка, — обещаю, больно не будет. А иначе хуже. Ты ведь не хочешь, чтобы девочка мучилась? Обещаю: если не будешь сопротивляться, она умрёт очень быстро.

— Обещаешь? — спросила я, делая вид, что смирилась со своей участью.

— Обещаю, — он осклабился ещё больше.

— Хорошо, — ответила я и поджала под себя ноги.

Замок щёлкнул, и дверь начала медленно открываться.

Я вложила в удар все силы. Ноги налетели на дверцу, и раздался громкий чавкающий звук. Семёныч откинул голову назад, и в тот же миг раздался выстрел. Плечо обожгло, Оля громко закричала, но мне в этот момент было не до девчонки. Дверь от удара могла захлопнуться, и тогда нам совсем было бы «весело».

Удалось просунуть ногу, и я почти рывком вылетела наружу. Семёныч лежал на спине, а на лице была сплошная кровавая масса. Нос от удара вдавило внутрь, и, вероятнее всего, смерть наступила мгновенно. Быстрая и безболезненная. Пистолет был в одной руке, нож — в другой.

А вот это — жопа. Полная и со всеми вытекающими.

Только сейчас я глянула на рукав, увидев, как он быстро