Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

– Какой дом?

Стас спросил. Рядом с кружком появился домик и дым над ним. Потом мешок. Потом что-то чёрное, кучкой.

– Уголь, – сказал Стас. – Дом с углём. Ночлег, наверное. Через три дня.

– Почему обоз не идёт по льду?

Стас спросил и про это. Дворф показал на сани, потом руками развёл широко, потом поднял ладонь и опустил её вниз, резко.

– Тяжёлые, – сказал Стас. – Лёд не держит. Нам можно, нам одни сани.

Гера посмотрел на лёд под нами, на тот, на котором мы сидели, и поёрзал.

– А весной? – спросил я. – Назад тоже по льду?

Стас спросил. Проводник подумал, потом показал на реку, потом на свою ладонь, и сжал ладонь в кулак, и разжал.

– Весной по мосту, – сказал Стас. – Лёд сядет. Это Хёгни и говорил. От нас до Копани у реки путь сядет раньше.

Я поставил на Славиковом листе вторую черту.

На третий день, после полудня, сломался полоз.

Шли мы по-прежнему по льду. Скалы к тому времени расступились, по берегам опять пошли ольха и лоза, и река стала шире и мельче. На мелком месте лёд лёг бугром, а под бугром, под снегом, стоял камень, и его не видел никто, даже наш проводник. Правый полоз наехал на него носом, сани качнуло, подняло, и они сели обратно с таким треском, что лошадь присела на задние ноги.

Я шёл сзади и видел. Сани накренились вправо и встали.

Гера был у лошади. Он подошёл, присел, сунул руку под сани и вынул её.

– Всё, – сказал он. – Отъездили.

Полоз треснул вдоль, по слою, от середины к хвосту, на локоть с лишним, сразу за копылом, который держал кузов. Трещина шла через всю толщу. Нос, окованный железом, остался цел, а дальше дерево разошлось, и в щель уже можно было сунуть палец. Сунул его, конечно, Стас и тут же получил по руке.

– Не лезь. Защемит.

Проводник стоял над полозом и молчал. Потом заговорил по-своему, длинно, и переводить это никто не стал, и я не спрашивал: по голосу было понятно и так.

– Рустам говорил, – сказал Стас.

– Рустам говорил, – согласился Гера. – Сломается обязательно. Сани старые, дорога новая. – Он сплюнул на лёд. – Рустам всегда прав. Это в нём самое противное.

Первым делом дворф велел разгружать. Это было ясно и без доски: он начал сам, сверху, с топоров, и клал вещи на брезент, на лёд, в том же порядке, в каком укладывал на заводе, только обратно. Мы стали помогать. Через полчаса сани стояли пустые, и мы с Герой положили их на бок, треснувшим полозом вверх.

Гера сел над трещиной на корточки и долго смотрел.

– Болты есть, – сказал он. – Три в передке, Рустамовы. Четвёртый в мешке. Накладки нужны, две, по бокам, с полметра. Стянуть насквозь болтами. Дерево есть. – Он кивнул на берег, на ольху. – Чем дырки сверлить?

Мешок с инструментом Рустам укладывал сам. Мы вытряхнули его на брезент. Ключ на двадцать четыре, под гайки Рустамовых болтов. Пассатижи. Напильник. Моток проволоки. Зубило. Молоток.

Коловорота не было.

Гера смотрел на брезент и молчал. Потом сказал:

– Сказал ведь: сломается обязательно. А коловорот не положил.

– Он положил болты, – сказал я.

– Болты положил. – Он взял один болт в руку и подкинул. – Болт, Тём, в дерево сам не лезет. Ему дырка нужна.

Он ещё подержал болт, тяжёлый, длинный, с кружком на головке, тот, что Рустам вбил в передок, не спросив. Потом посмотрел на костёр, который проводник уже разводил на берегу, на камнях, из той ольхи, что мы набрали утром.

– Прожжём.

Накладки Гера вытесал из ольхи, срубив на берегу деревце в руку толщиной. Рубил он сам, топором, и рубил быстро, а потом расколол ствол вдоль, двумя клиньями из того же ствола, которые вытесал сначала. Половинки обтесал с одной стороны в плоское, приложил к полозу, отметил ножом длину и стесал лишнее. Работал он молча, и мы стояли и смотрели, и проводник смотрел тоже и первым понял, что лезть под руку не надо.

Сумерки начались, когда накладки были готовы.

Дырки он жёг болтами. Два болта он положил в огонь, в самую середину, на угли, и ждал, пока они станут красными, а потом брал один пассатижами за резьбу, подносил к разметке на накладке и прижимал. Дерево шипело, дымило, пахло так, что лошадь отвернулась. Болт входил на палец, на два и остывал, и Гера совал его обратно в огонь и брал второй.

– Один в огне, другой в деле, – сказал он, не отрываясь. – Это у Ларни так. У горна. Я подсмотрел.

Дырок надо было три, насквозь: через накладку, полоз и вторую накладку. Полоз был толще накладок раза в два и из другого дерева, твёрдого, тёмного, и болт в него шёл медленно, по ногтю за раз. Через час руки у него почернели, а одна дырка была пройдена до половины.

Стас сел рядом, держать накладку. Я встал на колени с другой стороны, держать полоз.

– Руки, – сказал Гера, не глядя на меня.

– Я держу.

– Держи. Только не маши.

Я держал. Полоз был холодный даже сквозь рукавицы, и я смотрел, как красный болт входит в чёрное дерево, и думал, что на заводе эту дырку сверлили бы минуту. Здесь её жгли полчаса. В трёх днях пути за спиной, в ящике у Рустама, лежали дрель и свёрла, и помочь нам тут они ничем не могли.

Тамми всё это время ходил вокруг. Потом ушёл к саням, порылся в упряжи, которая лежала на брезенте, и вернулся с ремнём. Ремень был запасной, длинный, из сыромятной кожи, жёлтый, жёсткий от мороза, гнулся с трудом. Дворф сунул