"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Я списки смотрел, — сказал он с порога. — Как вы велели, по крутовской артели, кто когда нанят.

— И?

— И там есть человек, — сказал писец, — который нанят к Крутову в листопаде. А до того служил у Свиягиных истопником. Одиннадцать лет служил.

Ремизов медленно поставил лампу на стол.

— Как звать?

— Игнат Мохов, — сказал Гринька. — Ваше высокородие, его же уволили в листопаде. Со скандалом.

— За что?

— Не написано. — Писец сглотнул. — Но я к ним в буфетную сбегал и спросил у людей. Говорят, за воровство. Говорят, у барыни пропало кольцо, и барин сказал: истопник, больше некому, потому что он один по всем комнатам ходит с дровами.

— А кольцо нашли?

— Нашли, — сказал Гринька. — Через месяц. За печкой в детской.

Ремизов не сразу ответил.

— За печкой, — повторил он.

— За печкой. — Писец переминался. — Там же обменник. Он и взял, он же блестящее берёт. Барыня говорит: рядом с кольцом пуговка костяная лежала, ничья.

— И оставил взамен, — сказал Ремизов.

Он встал и прошёлся по комнате.

— Гринька. Что сделал бы ты, если бы тебя выгнали за то, чего ты не делал, а через месяц твоя правота нашлась за печкой — и тебе об этом даже не сообщили?

Писец наморщился изо всех сил.

— Я бы вернулся и сказал.

— А если бы тебя не пустили на порог?

Гринька молчал.

— Одиннадцать лет в доме, — сказал Ремизов. — Он ходил с дровами по всем комнатам, включая детскую. Он знал, где спит мальчик, знал, что вьюшку закрывают в девять, и знал, что обвода в доме нет. И он один во всём Стрежне точно знал, что за печкой в детской живёт обменник, — потому что из-за этого обменника его и выгнали.

Он остановился у окна.

— Вот отчего в комнате осталось стекло, — сказал он. — Не для того, чтобы мы поверили в подменыша. Он и не рассчитывал, что мы поверим. Это обменник сам. Он всегда меняет. Игнат Мохов знал это лучше всех — и всё равно вошёл в ту комнату, потому что был уверен, что за печкой сидит старый знакомец, который никому ничего не скажет.

Он посмотрел на стеклянный шарик, лежавший под лампой.

— И он был прав, — сказал Ремизов. — Шурша ничего не сказал. Он только поменялся.

Зал, в котором собирались магистры, был низкий, тёмный и совершенно пустой, если не считать длинного стола и семи кресел.

Магистров было пятеро. Двое кресел стояли свободными, и Ремизов так и не узнал почему.

Говорил один — сухой старик в тёмном, сидевший вторым слева и ни разу не назвавший себя.

— Вы служите четвёртый месяц, — сказал он. — Два дела. Оба доведены до суда. Оба принесли казне больше, чем стоил ваш перенос.

— Сколько он стоил?

Магистры переглянулись.

— Это к делу не относится, — сказал старик. — Мы позвали вас, чтобы говорить об обратном переходе.

Он положил перед собой лист и не заглянул в него ни разу.

— Первое. Обратный переход возможен. Это не любезность и не утешение, это заключение по расчёту, сделанному триста лет назад и с тех пор не опровергнутому.

— Но не сделанному ни разу.

— Не сделанному ни разу, — согласился магистр. — Второе. Он дорог. Не в деньгах — деньги найдутся. Он дорог в людях: обряд ведут девять чародеев первой ступени, и вести его они будут не один день. В империи чародеев первой ступени сорок один.

— Третье?

— Третье — он требует государева соизволения, — сказал старик. — Вы здесь по указу. Отправить вас обратно можно только другим указом.

Ремизов сидел прямо и ждал.

Он уже понял, что всё сказанное — это не отказ. Отказ говорят короче.

— Гильдия готова хлопотать, — сказал магистр. — О соизволении, о людях, о расходе. Хлопотать будем мы, а не вы: вас никто не станет слушать, и это не обида, это порядок.

— Взамен?

— Взамен два условия. — Старик поднял два пальца. — Вы служите здесь пять лет. Не два и не три. Пять — потому что за меньший срок нам не докажут, что вы стоите указа.

— И второе?

— Вы запишете, как вы это делаете.

Ремизов не сразу понял.

— Что запишу?

— Ваш способ, — сказал магистр. — Всё, что вы делаете, когда приходите на место, где случилось. Как вы смотрите. Что мерите. О чём спрашиваете и в каком порядке. Мы дадим вам писца и время. Это будет наставление для дознавателей, и по нему будут учить.

В зале было очень тихо.

— То есть я обучу вам сыщиков, — сказал Ремизов.

— Да.

— И через пять лет вы отправите меня домой.

— Через пять лет, — поправил старик, — мы подадим прошение о соизволении. Это разные вещи, и я говорю их вам прямо, чтобы вы потом не могли сказать, что вас обманули.

Ремизов посмотрел на пять неподвижных лиц.

— А если я откажусь?

— Тогда вы продолжите служить, — сказал магистр, — и никто ни о чём не будет хлопотать. Мы вас не принуждаем. Мы вам ничем не обязаны, вы у нас не в плену и не в работниках. Просто есть путь, и на нём стоит цена.

Он помолчал.

— И ещё одно, поскольку вы человек прямой. Вам сейчас тридцать четыре. Через пять лет будет тридцать девять. Прошение будут рассматривать года три. Считайте сами.

Уже в дверях его окликнули.

— Один вопрос, — сказал магистр, сидевший с краю, — молодой, лет сорока, с быстрыми глазами. — Вы болели с тех пор, как здесь?

Ремизов остановился.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Раны, порезы?

— Был порез на руке в листопаде. Зажил.

— Быстро?

Ремизов помолчал.

— Быстро, — сказал он.

Магистр кивнул и записал.

— Зачем вам это?

— Для расчёта, — сказал магистр и больше не поднял головы.

В карете Милава Ратмировна долго молчала.

— Ну? — сказал наконец Ремизов.

— Это лучше, чем я ожидала.

— Пять лет.

—