"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Чертёж был кривой, но всё стояло на месте: и стол, и кресло, и оба окна, и стакан, и лампа. Внизу писец аккуратно вывел: «Обвод комнаты покойного Мошнина А. Г., чертил Осташев Г., шагов от двери до стола — одиннадцать».

— Одиннадцать, — сказал Ремизов. — Хорошо. Пиши дальше. Список: кто в городе имел к Мошнину дело за последний год. Недоимщики, откупщики, поставщики, всё, что найдёшь в Податной палате. И отдельно — кто у него в доме бывал.

— Так это ж будет... — Гринька побледнел. — Это ж полгорода.

— Значит, будет полгорода. Начнёшь с тех, кому он на этой неделе портил жизнь.

Писец умчался.

— Три дня, — напомнил Кулага.

— Знаю.

— И заключение из Гильдии я запросил, как вы велели. По обводу.

— Когда будет?

Подьячий посмотрел на дверь.

— Судя по всему, уже.

Милава Ратмировна вошла без стука, как входят люди, которым стучать не по чину.

Она была лет сорока, сухая, прямая, в тёмном платье с гильдейским шитьём по вороту — двойная линия, замкнутая в кольцо. За три недели Ремизов не видел, чтобы она хоть раз торопилась.

— Заключение, — сказала она, кладя лист на стол. — Обвод на доме номер восемь по Свечному взвозу поставлен девятого листопада в шесть часов пополудни, снят десятого в шесть тридцать утра. Ставил и снимал чародей второй ступени Верещага, при свидетелях. Обвод был цел.

— Что значит «цел»?

— Что он не был снят, не был разорван и не был обойдён.

— Откуда это известно?

Милава Ратмировна посмотрела на него так, как смотрят на человека, спросившего, откуда известно, что вода мокрая.

— Оттуда, что если обвод обойти, он гаснет. Он не гаснул.

— А если его обойти так, что он не гаснет?

— Тогда это не обход, — сказала она. — Тогда это что-то другое.

Ремизов помолчал. За окном по Приказной прогромыхала конка.

— Милава Ратмировна. Скажите прямо: ваше заключение означает, что убийца был в доме?

— Моё заключение означает, — ровно ответила она, — что через обвод в ту ночь никто не входил и не выходил. Что оно означает для вашего дела, вам виднее. Меня приставили помогать, а не гадать.

— Тогда помогите. Мне нужен ваш Верещага. Сегодня.

— Он занят.

— Мне нужен ваш Верещага сегодня, — повторил Ремизов, — потому что послезавтра в этой управе лакей Прошка сознается в том, чего не делал, и вот это уже будет означать кое-что и для вас.

Она чуть подняла брови. Не рассердилась — отметила.

— Я передам, — сказала она. И, уже у двери, не оборачиваясь: — Вы спрашивали на прошлой неделе, обращались ли в Гильдию с обратным переходом.

Ремизов медленно поставил стакан.

— Спрашивал.

— Мне велено вам ответить. Обратный переход возможен в основании. Никем и никогда не делался.

Дверь закрылась.

Вечером он вернулся на Мытную, растопил печь с четвёртой спички и сел к столу с чертежом Гриньки.

Одиннадцать шагов от двери до стола. Стакан на две трети. Ключ изнутри. Дверь настежь. Пыль на подоконниках нетронута. Щель под дверью в два пальца.

«Возможно в основании. Никем и никогда не делался».

Он поймал себя на том, что уже полчаса читает одну и ту же строчку, и отложил лист.

За окном шёл мелкий снег, косой, при гильдейском фонаре видно было каждую крупинку. Ремизов растёр лицо ладонями и вдруг остановился.

Правая рука. Мизинец, сломанный на третьем году службы и сросшийся неровно, — тот самый, который двенадцать лет подряд начинал ныть за сутки до снега. Он ныл всегда. На него можно было ставить деньги, и в отделе ставили.

Ремизов согнул палец, разогнул. Пошевелил.

Ничего.

Он посидел, глядя на руку. Потом решил, что дело, надо думать, в здешнем воздухе, встал и пошёл топить печь заново, потому что она успела погаснуть.

Допрашивать в кухне было неудобно, но Ремизов настоял.

— В управу бы их, — говорил Фомич, топчась в дверях. — В управе оно способнее. Там и стол, и решётка.

— Здесь способнее.

— Чем же?

— Тем, что они помнят эту кухню, — сказал Ремизов. — Человек в знакомом месте вспоминает больше. В управе он вспоминает только про решётку.

Квартальный посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на приезжего, объясняющего, как правильно солить капусту. Но ушёл.

Ключницу звали Марфа Лукинична. Она села на край табурета, положила руки на колени и стала смотреть в стену.

— Марфа Лукинична, вы не под подозрением, — сказал Ремизов.

— Все под подозрением, — ровно ответила ключница. — Так заведено.

— Не у меня. Расскажите с вечера. С того часа, как обвод поставили.

Она рассказывала долго и подробно, и Ремизов не перебивал, только изредка возвращал назад: «а до этого?», «а в котором часу?», «а кто при этом был?». Гринька в углу писал, высунув язык.

Картина складывалась обыкновенная. В шесть пришёл чародей Верещага, прошёл по притолокам, сказал слово и ушёл; за это ему дают на чай двугривенный, а он не берёт, потому что гильдейским не положено, и всякий раз этот двугривенный возвращается в дом обратно. В седьмом часу барин ужинал один. В восьмом поднялся в кабинет и велел его не беспокоить. В десятом Степанида ушла спать, в одиннадцатом — сама Марфа. Прошка вернулся с улицы поздно, с разбитой губой, за что был обруган. Дворник Ерофей спал в своей каморке при сенях и, как всегда, ничего не слышал, потому что глух.

— Хорошо, — сказал Ремизов. — Теперь про кабинет. Печь там кто топит?

Ключница впервые за весь разговор подняла глаза.

— Так не топим мы её.

— Как — не топим?

— Дымит она, — сказала Марфа Лукинична. — С прошлой недели задымила. Затопили в первый раз — полкомнаты дыму, барин раскашлялся, велел загасить. На другой день опять пробовали, то же самое. Он и сказал: не топить, покуда трубочиста не позовём.

Ремизов помолчал.

— Сколько дней не топили?

— Девятый, — не задумываясь ответила ключница. — С третьего числа.

— А трубочист?

— Обещался прийти во вторник. Не пришёл. Они всегда так.

— В комнате было холодно?

— Холодно, — сказала она. — Я ему грелку носила под ноги и плед. Он серчал, а брал.

Степанида, кухарка, оказалась женщиной,