"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Третьего, — подтвердил Гринька. — А тут вот ещё, я отдельно выписал. Племянник покойного, Аркадий Мошнин. Он не по недоимкам, он по векселям — три векселя на общую тысячу двести, все просрочены, и дядя их скупил.

— Скупил векселя племянника?

— Скупил, — сказал Гринька с наслаждением. — И держал. Мне в палате писарь сказал, что они по этому поводу в позапрошлом месяце при всех кричали друг на друга в коридоре.

Кулага у печи хмыкнул.

— Вот и всё дело ваше, Андрей Ильич. Векселя, наследство, крикун-племянник. Это по-нашему, это суд поймёт. Никакой чуди не надо.

— Где он был в ночь на десятое?

— А вот это, — сказал подьячий, — я вам к утру и добуду.

Про дымников ему рассказывали в три голоса и с непременным смехом, потому что рассказывать про дымника серьёзно в Стрежне считалось так же нелепо, как серьёзно рассказывать про печную заслонку.

Дымник живёт в трубе. Он не человек и не зверь, ростом с кошку, видом — как ком сажи, если сажа умеет смотреть. Кормится тёплым дымом, тем, что идёт от своей печи. Пока печь топится, дымник сыт, доволен и ничем себя не обнаруживает; хозяева его за всю жизнь могут ни разу не увидеть, только слышат иногда. Пользы от него ровно одна: труба, в которой живёт дымник, не занимается огнём. Оттого в старых домах их и держат, платят три рубля в год и не поминают всуе.

— Опасны? — спросил Ремизов.

— Кто, дымники? — Кулага фыркнул. — Ребёнок за хвост таскает. Их же ловят и в другой дом продают, когда труба новая. Рубля за два.

— А если печь не топить?

— Так это как кота не кормить, — пожал плечами подьячий. — Уйдёт в другой дом. Они ж не привязанные.

— А если из дома не выйти?

Кулага не ответил.

За окном темнело. Гринька, забывший про свои столбцы, смотрел на них обоих, приоткрыв рот.

— Девять дней, — сказал Ремизов. — Печь в кабинете не топили девять дней. И девять дней подряд Мошнин слышал, как в стене скребёт что-то больше мыши. А по ночам дом стоял под обводом, и из дома нельзя было выйти. Никому.

— Ни человеку, ни нелюдю, — медленно проговорил Кулага. — Ни бумаге в щель.

— Ни коту, — сказал Ремизов.

Чародей Верещага явился к семи, сердитый, что его вызвали, и с ходу заявил, что заключение уже подано и добавить ему нечего.

Он был молод, лет двадцати восьми, с той особой обидчивостью, которая бывает у людей второй ступени, знающих, что первую им не дадут.

— Меня интересует одно, — сказал Ремизов. — Ваш обвод считает домашнюю чудь?

Верещага посмотрел на него как на дурака.

— Обвод не считает. Обвод держит.

— Кого?

— Всех, кто через него идёт.

— А тех, кто через него не идёт, потому что уже внутри?

Чародей открыл рот для быстрого ответа и не сказал ничего.

— Так ведь... — начал он. — Так ведь домашняя чудь — она же при доме. Она и есть дом. Её не держат, её и не считают. Она внутри всегда.

— То есть ваш обвод её не касается.

— Не касается, — сказал Верещага. И, помолчав, прибавил уже другим голосом: — Но это же дымник.

— Это, — сказал Ремизов, — единственное живое существо в том доме, которое девять дней ничего не ело.

Милава Ратмировна ждала его в управе, хотя часы били девять и все давно разошлись.

Она сидела у стола Кулаги, прямая, в шубе внакидку, и читала домовую роспись.

— Вы запросили дело о переселении дымника, — сказала она вместо приветствия. — Двенадцать лет назад, с Кожевенной. Зачем?

— Хочу знать, что бывает, когда их морят.

— Ничего не бывает. Они уходят.

— Из дома под обводом не уходят.

Она сложила лист вчетверо и положила на стол.

— Андрей Ильич. Я скажу это один раз. Если вы напишете в деле, что смотрителя Податной палаты извёл домашний дымник, вас поднимут на смех, а после снимут. В империи нет закона, по которому за смерть человека отвечает домашняя чудь третьего разряда. Нет статьи. Нет наказания. Нет даже слова.

— А что есть?

— Есть предписание Гильдии, — ровно сказала она. — Чудь, причинившая вред, изводится. Без суда, потому что суда для неё нет. Приходит чародей и изводит.

Ремизов сел напротив.

— Милава Ратмировна, я не сказал, что дымник кого-то извёл. Я сказал, что девять дней не топили печь. Кто-то ведь сделал так, чтобы её не топили.

— Труба задымила.

— Трубы не дымят по вторникам, — сказал Ремизов. — Трубы дымят, когда в них что-то есть.

Она молчала долго.

— Вы поэтому просили меня о Верещаге сегодня к вечеру?

— Я просил о Верещаге, потому что послезавтра тут сознаётся человек, который ночевал в дровянике. — Ремизов посмотрел на неё. — Он и сейчас, между прочим, сознается. Ему квартальный уже объяснил, что за дровяник выгонят, а за признание, может, и помилуют.

Милава Ратмировна встала, поправила шубу и пошла к двери. У порога остановилась.

— Вы вчера спрашивали про переход, — сказала она. — И я вам ответила короче, чем следовало. Обратный переход возможен в основании. Это не пустое слово: значит, никто не доказал, что он невозможен. Но за пятьсот лет Гильдия не сделала ни одного.

— Почему?

— Потому что не с кем было пробовать, — сказала она. — Вы у нас первый за пятьдесят четыре года.

Дверь закрылась. Ремизов остался сидеть.

Первый за пятьдесят четыре года.

Значит, до него был ещё один.

Аркадий Мошнин принял их в халате, в двенадцатом часу дня, и это было первое, что Ремизов о нём узнал.

Второе он узнал, оглядев комнату: обстановка стоила втрое больше квартиры, а на подоконнике лежала стопка неоплаченных счетов из лавки готового платья — той самой, что под управой.

— Дядюшка, — сказал Аркадий, наливая себе чаю и не предлагая гостям. — Да. Печально. Я, знаете, до сих пор не осознал.

Ему было лет двадцать восемь, он был красив тем ровным, ничего не выражающим лицом, какое бывает у людей, никогда не работавших, и говорил быстро, глядя чуть выше собеседника.

— Вы