Дворянин с понедельника. Часть 3 - Андрей Анатольевич Федин

Я отложил деньги на жалованье. Сорок два рубля в месяц на Климова, Рогова, Егора и Прасковью Ивановну ещё недавно казались мне тяжестью, которая методично вытягивает последние деньги из сундука. Теперь рядом лежали деньги, заработанные типографией. Не столько, чтобы забыть о Хлудове, и даже не столько, чтобы ненадолго перестать о нём думать. Но жалованье впервые можно было платить не только из того, что осталось после Михаила Андреевича.

Я ещё раз прошёл взглядом по записям. Покров от этого не отодвинулся. Тысяча восемьсот рублей тоже не проявили склонности уменьшаться сами. Зато между мной и сроком теперь существовало дело, которое хотя бы приносило деньги, а не только требовало их.

Климова я позвал первым. Потом рассчитался с остальными. Никакой торжественности не получилось. Деньги переходили из рук в руки, запись появлялась в книге, человек уходил по своим делам. Егор пересчитал полученное два раза. Прасковья Ивановна завернула свои монеты в кусок бумаги и унесла их в жилую часть.

Я остался с книгой. Обычно мои выплаты команде проходили автоматически. Деньги исчезали со счёта одной строкой, бухгалтерия рассылала ведомости, а я замечал событие по сообщению финансового директора. Здесь каждая монета покидала мои руки лично. Так расходы воспринимались значительно убедительнее. Я записал последнюю выплату и подвёл черту.

Денег оставалось меньше, чем утром. Типография при этом впервые за всё время выглядела здоровее. Я ещё разбирался с этим противоречием, когда Прасковья Ивановна привела в контору посетителя.

Я его раньше не видел. Ни Сабурова, ни кого-нибудь из знакомой офицерской компании рядом с ним не было. Посетитель назвал себя, положил передо мной образец печатной работы и объяснил, что ему посоветовали обратиться сюда.

Имя советчика я ожидал услышать почти автоматически. Имя Сабурова не прозвучало. Я попросил повторить. Результат остался прежним. Заказ мы обсуждали недолго. Я записал, что требовалось, срок и условия, а после ухода заказчика ещё некоторое время смотрел на дверь.

Вот это было интереснее денег. До сих пор поток клиентов имел совершенно определённого владельца — поручика Николая Сабурова, который распространял сведения о моей типографии с энергией, значительно превосходившей мои собственные возможности. Теперь один разговор в городе состоялся без него, потом второй, и один из них закончился у моего стола.

Я открыл книгу и внёс в неё новый заказ. В маркетинге будущего существовал приятный момент, когда рекомендация переставала нуждаться в человеке, с которого всё началась. Дальше репутация двигалась сама, иногда даже в направлении, которого её создатель не предусматривал. С Сабуровым последнее представлялось почти неизбежным.

К вечеру я закрыл книгу раньше обычного. Суббота получилась хорошей: корнет уехал с готовой работой, жалованье было выплачено, в книге появился новый заказ, а остаток денег после всех расчётов всё ещё существовал. Для последних трёх недель это уже тянуло на роскошь.

Сабуров приехал поздно. Кот обнаружил его раньше меня. Когда я вошёл в комнату, Николай Аркадьевич уже сидел с котом на руках. По одному этому можно было заключить, что визит официальной частью вечера не ограничится. Он дождался, пока я сяду.

— Алексей Николаевич, мне нужен секундант.

Я посмотрел на него.

— А Сомов?

Сабуров провёл ладонью по кошачьей спине. Кот перевернулся у него на руках и подставил подбородок под ладонь.

— Сомов на этот раз будет не секундантом.

— Николай Аркадьевич…

— Стреляться я буду с ним.

Я подвинул стул ближе к столу. В комнате уже горела свеча; от неё на стене лежала тень Сабурова с непропорционально большой головой — кот устроился у него на плече, потом передумал и сполз на колени.

— Николай Аркадьевич, что произошло?

— Да что произошло! Сидели в ресторане, Сомов запел — песню вы, верно, не знаете, да это и неважно. Во втором куплете переставил слова, потом ещё строку пропустил. Я ему и говорю: «Паша, врёшь песню». Обыкновенное дело. Он мне её, между прочим, сам прошлой зимой раз двадцать пел и ни разу не путал. А тут вдруг спрашивает при всех: «Ты меня лжецом называешь?» Я сперва даже не понял, с чего он взял. Говорю: «Да при чём здесь ты? Песню врёшь». Он опять за своё: беру ли я слова назад. Какие слова, Алексей Николаевич? Что он песню переврал? Так он её переврал!

Кот лежал поперёк его колен. На словах «так он её переврал» Сабуров хлопнул ладонью по подлокотнику, и кот поднял голову. Николай Аркадьевич тут же погладил его между ушами.

— И чем закончилось? — спросил я.

— Тем и закончилось. Сомов потребовал, чтобы я при всех сказал, что ошибся. Я ему объясняю: если ты решил, будто я назвал тебя лжецом, то этого я не говорил и говорить не собирался. Но песню-то ты врёшь. Он опять: «Значит, отказываетесь взять свои слова обратно?» Да какие слова обратно, если они про песню были? В общем, разошлись мы уже после вызова.

— Свидетели слышали первоначальную фразу?

— Все слышали! — ответил поручик. — В том-то и дело. Там человек шесть сидело. Я ведь не отвёл его в угол и не сообщил по секрету, что считаю Павла Дмитриевича Сомова лжецом. Он пел при всех, я при всех его поправил. Теперь из этого сделали чёрт знает что.

Сабуров сдвинул кота с колен на соседний стул и встал. Прошёл до двери, развернулся и вернулся обратно. Кот проследил за ним глазами, но с места не двинулся.

Я потёр переносицу.

— Николай Аркадьевич, вы ему именно «врёшь песню» сказали?

— Именно. И могу ещё раз сказать, потому что он её врёт. Я слова знаю. Там во втором куплете совсем другое. Хотите, я вам сейчас…

— Не хочу, — сказал я.

Сабуров остановился посреди комнаты.

— Почему?

— Боюсь обнаружить, что Сомов прав.

— Вот ещё! Сейчас спою.

— Николай Аркадьевич.

Он махнул рукой, вернулся к стулу и сел. Кот немедленно перебрался обратно к нему на колени.

— Хорошо. Не буду. Но вы сначала выслушайте обе стороны, а потом решайте, кто там прав. Я вам ручаюсь, что слова другие!

— Меня сейчас меньше всего интересуют слова песни.

— А меня интересуют. Потому что если слова другие, значит, я сказал правду.

Он наклонился вперёд, придерживая кота одной рукой. Свеча стояла между нами, и Сабуров время от времени заслонял её плечом; тогда стол на секунду темнел.

— Хорошо,