Дворянин с понедельника. Часть 3 - Андрей Анатольевич Федин

Я отпил вина. Вернулся к размышлениям. После камерного вечера Сергей Петрович решил поговорить со мной прямо. Потребовал оставить Иллариона Петровича и его семью в покое. Заговорил о деньгах. Причину назвать отказался. Я, в свою очередь, отказался выполнять его требование.

Со стороны Сергея Петровича разговор должен был выглядеть замечательно. Человек, которого он считал наследником старого шантажа, спокойно выслушал предупреждение и сообщил, что прекращать ничего не собирается.

Нет, Сергей Петрович ещё довольно долго держался. Я бы на его месте тоже начал нервничать. Он, конечно, зря полез ночью через окно. Тут спорить было трудно. Но до окна я его, похоже, довёл добросовестно.

За столом громко засмеялись. Я снова прислушался. Сабуров успел добраться до скальпов.

— … Я утром сразу спросил его, — говорил он. — Где трофеи? Вопрос совершенно естественный. Человек ночью идёт с томагавком против шайки. Я хочу знать результат.

— И что Ветров? — спросил капитан.

— Сказал, что никаких скальпов нет.

Сабуров сделал паузу и обвёл стол взглядом.

— Слишком быстро сказал, господа.

Офицеры загудели.

Сомов опустил голову, и плечи у него дрогнули.

— Вот и я насторожился, — продолжал Сабуров. — Я осмотрел кабинет. На стенах ничего. На столе ничего. В шкафу тоже, насколько мог видеть, пусто. Значит, остаётся два объяснения. Либо Алексей Николаевич от трофеев избавился, либо брать было нечего.

— Что значит нечего?

Сабуров повернулся к корнету.

— Скальп тоже надо заслужить, — сказал он. — Вы ведь не станете вешать у себя на стене первую попавшуюся вещь? Трофей должен иметь цену. Если противник стоял до конца, дрался хорошо — другое дело. А если побежал сразу, зачем портить стену?

— У индейцев именно так? — серьёзно спросил корнет.

Сабуров на секунду задумался.

— Судя по всему, — ответил он.

Сомов уже открыто улыбался.

— Николай Аркадьевич, — сказал он, положив ладонь на струны, — здесь потребуется песня.

— Погоди, Сомов. Я ещё до главного не дошёл.

— Тогда жду.

Сомов взял бокал и оставил гитару в покое.

Сабуров продолжил:

— И потом, господа, вы забываете ещё одну вещь. Алексей Николаевич в Америке жил среди людей суровых. Индейцы, охотники, переселенцы. Там человек, наверное, к трофеям привыкает с молодости. А наши московские грабители на этом фоне выглядят довольно бедно.

— Сколько их всё-таки было? — спросил капитан.

Сабуров пожал плечами.

— Дюжина. Может быть, одиннадцать. Ночью считать неудобно.

Стол взорвался смехом. Корнет возле меня смеялся вместе со всеми, но в глазах у него оставалось сомнение. Кажется, в дюжину он уже не верил. В томагавк и скальпы — ещё вполне.

Я снова налил вина. Подумал о том, что первое представление для Сергея Петровича вышло даже лучше нынешнего. Сабуров хотя бы знал, что рассказывает байку. Я несколько недель устраивал Сергею Петровичу целое представление и сам о зрителе не подозревал.

И зритель поверил. С этим трудно было спорить. С его стороны мои действия выглядели вполне убедительно. Особенно после разговора у князя. За ночной визит князю Сергею следовало бы дать ему по шее. Хотя бы мысленно. Но причины стали понятны. Он защищал брата и семью от человека, которого считал продолжателем старого шантажа. Старался он, надо признать, основательно.

Теперь оставался Илларион Петрович. Здесь всё было проще и одновременно неприятнее. Я действительно сближался с ним намеренно. Сергей Петрович ошибся только в причине. Мне были нужны Илларион Петрович и Анфиса за одним столом, в одной комнате и желательно без лишних людей рядом. С этой частью Сергей Петрович угадал почти идеально.

Теперь бумаги княгини могли внести в дело совершенно лишние подробности. Было бы особенно досадно, если Михаил Андреевич спустя столько лет умудрится помешать моему сватовству, о котором при жизни понятия не имел.

Сомов наконец заиграл. Несколько человек сразу подхватили знакомую песню, но Сабуров выдержал только первый куплет.

— Сомов, погоди.

Сомов оборвал аккорд и посмотрел на него.

— Что ещё?

— Я забыл самое важное.

— Тогда это действительно нельзя оставлять до утра.

Офицеры снова засмеялись.

Сабуров сел, наполнил рюмку и повернулся ко мне.

— Господа, вы ведь помните, что мы с Алексеем Николаевичем уже стрелялись.

— Помним, — отозвался капитан. — Вот я и хотел спросить. Ещё раз вызовете?

Сабуров поднял рюмку.

— Тогда я многого не знал, господа. Мне представили обычного человека. Одет привычно. Разговаривает по-русски. Манеры вполне знакомые. Из Америки приехал — ну и что? Люди отовсюду приезжают. Кто мог предположить, что у него дома лежит индейский топор, и что среди ночи он с этим топором отправляется босиком гонять разбойников по городу?

Он посмотрел на меня.

— С пистолетом мы уже разобрались, — сказал Сабуров. — Тут у меня вопросов нет. Но второй раз испытывать на себе остальные американские привычки я не стану.

Капитан рассмеялся.

— Испугались, Николай Аркадьевич? — спросил он.

Сабуров тоже улыбнулся.

— Я ведь не сумасшедший, господа.

За столом стало тише.

Сабуров отпил из бокала и добавил:

— Больше Алексея Николаевича на дуэль не вызову. Нет, уж, увольте, господа. Ладно пуля в грудь. Это нормально. Но скальп! Скальп мне ещё самому пригодится.

В эту ночь проблем с сапогами у меня не возникло. Я даже переоделся перед сном — впервые после гулянки в компании Сабурова.

На следующий день, около трёх, Прасковья Ивановна заглянула в кабинет.

— Алексей Николаевич, — сказала она, — к вам Илларион Петрович.

— Просите, — ответил я.

Через несколько минут князь вошёл в кабинет. В руке он держал вчерашнюю связку писем.

Я поднялся ему навстречу.

— Илларион Петрович.

— Алексей Николаевич.

Мы пожали руки. Он сел напротив меня и положил связку на стол. Снял перчатки, убрал их в сторону. Потом развязал тесёмку и вынул несколько листов.

— Мне придётся начать издалека, — сказал князь. — Алексей Николаевич, вы почти ничего не знаете ни обо мне, ни о моей семье в то время. Иначе половина сказанного вам будет совершенно непонятна.

Он посмотрел на первый лист и сообщил:

— Мою первую жену звали Анной. Мы поженились молодыми. Я был старше неё, хотя сейчас это кажется плохим оправданием. В те годы я вообще считал себя гораздо взрослее, чем был на самом деле. Мне тогда казалось, что этого уже достаточно, чтобы самому решать, как мне