Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

— Видно — вот, — сказал он и шагнул с тропы на южную сторону.

На третьем шаге его не стало. Стебли качнулись и замерли, и где он стоит, я не сказал бы даже под присягой.

— Здесь я, — сказал Крылов из гаоляна. — Дальше ничего.

Он вышел обратно, стряхивая с плеч труху. Я собрал своих у межи.

— Все на северной стороне, вдоль тропы, чтобы слышать соседа, через тропу не ходить. Бить только в то, что видишь. Нужны ящики, а носильщик бросит ящик — пусть бежит.

— Ваше благородие. — Фомин стоял передо мной навытяжку, невысокий, тёмные усы в пыли, а светлая заплата на левом сапоге стала совсем белой. — А свой огонь от чужого как отличать? Не видать же ничего.

— А ты бы как отличал?

— Наши бьют только через тропу, на юг. Значит, что с юга стреляет — японец. Что с севера — свои, туда не отвечать.

— Так и держи. Твоё место — голова, восточный край. Двоих оставь мне.

Крылов со своими встал на выходе, у межи: межа уходила на север, к старым могильным холмикам, за которыми я велел лежать Лю Шэну и Павлу и не поднимать головы. Двое фоминских сели рядом со мной, ближе к развилке, — к ящикам по моему крику, шесты не бросать. Остальные разошлись вдоль тропы, и через минуту я не видел ни одного, только слышал, как кто-то устраивается, ломая под собой стебли.

Ждали долго. Солнце стояло ещё высоко, в гаоляне не было ни ветра, ни тени, комары садились на шею и на веки, а пот тёк за ворот, будто там открыли кран. Сзади, у межи, кто-то тихонько засвистел. Свист оборвался на середине — там шепнули голосом Крылова «не свисти», — и больше не начинался.

Сначала я услышал носильщиков: скрип шестов и короткий выдох на каждом шаге, одно и то же слово, раз за разом, как у грузчиков на рампе под команду. Потом негромко заговорил кто-то по-японски и замолчал. Мимо меня прошли двое передних — я увидел сквозь стебли ноги, приклад и кусок спины, так близко, что мог бы дотянуться стволом. За ними показался шест, прогнувшийся под ящиком, и голые плечи носильщика, блестящие от пота, а рядом с носильщиком, с винтовкой на плече, шёл японец.

А со стороны развилки голоса остановились. Там кто-то окликнул, ему ответили, шаги дальше не пошли: хвост встал на развилке смотреть дорогу, как говорил Крылов. Голова каравана тем временем подходила к Фомину. Ещё минута — и ящики пройдут восточный край, и брать их придётся на открытой тропе, бегом, вдогонку. Начать сейчас — хвост окажется у меня за спиной, в гаоляне, где я его не увижу.

Японец с винтовкой поравнялся со мной. Он шёл боком ко мне, рукой подать, и смотрел на носильщика, а не в гаолян. Я выстрелил дважды.

Он сел на тропу, потом лёг, и тут же на восточном краю ударили фоминские — вразнобой, с лязгом затворов между выстрелами. Носильщики бросили шесты, ящик глухо ударился о землю, и все они с криком полезли в гаолян кто куда. Один проломился прямо на меня: без шапки, глаза белые, руки пустые.

— Носильщик! Не стрелять!

Я отпихнул его обратно на тропу, и он побежал по ней на запад, к развилке, мелькая голыми пятками.

Охрана в бег не бросилась. Передние ушли в гаолян на южную сторону и оттуда сразу ответили, не целясь, на звук: над головой защёлкало по стеблям, сверху посыпались срезанные листья. Это было по уговору: с юга — японцы. Фоминские били через тропу на юг, и кто-то из них ругался между выстрелами — про комаров, про жару и про чью-то мать, всё одной строкой.

А потом ударило сзади. С северной стороны, слева, оттуда, где наших быть не могло: Крылов лежал правее, у межи. Пуля прошла над самой тропой, вторая сшибла стебель у моего плеча. Солдат рядом со мной развернулся на звук и вскинул винтовку.

— Отставить! — Я ухватил его за ремень. — Голос! Крылов!

— Здесь, ваше благородие, — вежливо ответил Крылов справа, от межи.

— Фомин!

— Здесь! — Далеко, на восточном краю.

Слева никто не ответил. Слева трещали стебли.

Хвост не стал стоять на развилке. Он вошёл в гаолян с нашей стороны и шёл теперь вдоль тропы к ящикам, у нас за спиной, и уговор «с севера — свои» кончился в одну минуту. Я лёг за убитого японца, лицом на север, и стал слушать гаолян так, как в той жизни слушал в дыму тоннеля свою бригаду: кто где должен стоять, кто откуда кричит, а кто молчит.

Стебли передо мной разошлись. Японец лез на меня штыком вперёд, пригнувшись, лицо мокрое, рот открыт, и увидел меня в ту же секунду, что и я его. Я развернулся — в плече резануло, будто ножом, — и выстрелил ему в грудь. Он упал на колени и повалился вперёд, а винтовка легла поперёк моих сапог.

Впереди, у фоминских, кто-то вскрикнул и закричал, не стесняясь:

— Ранило! Ваше благородие, ранило меня!

— Лежи! — заорал Фомин. — Лежи, где лежишь, не ползай!

Я откинул дверцу барабана и стал выбивать стреляные гильзы по одной, а новые патроны вставлял на ощупь, не глядя, слушая гаолян. Один патрон выскользнул из пальцев в пыль, искать его я не стал. Слева, совсем близко, кто-то шёл, раздвигая стебли, и остановился. Потом пошёл назад. Справа, у межи, грохнуло два раза подряд, и оттуда сказал Крылов:

— Держу.

На южной стороне кто-то коротко крикнул по-японски, ему ответили слева, у меня из-за спины. Стрельба пошла реже, потом откатилась: с юга — в глубину гаоляна, слева — к развилке. Ещё два выстрела вдогонку от фоминских, треск стеблей, топот, и стало так тихо, что я услышал, как над ухом звенит комар.

— К ящикам! Голос!

— Иду!

— Иду, ваше благородие!

Я вылез на тропу. Ломаные стебли лежали поперёк неё, как после града. Японец, которого я застрелил первым, лежал лицом вниз,