Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

— Японец знает, сколько у тебя людей. Знает лучше тебя. Ищи у себя.

Солдаты умывались у бочки за кухонным вагоном, по очереди, фыркая и толкая друг друга локтями, а я стоял на подножке защитной платформы и смотрел на них так же, как в той жизни смотрел на бригаду после ночного подъёма пролёта: все ли на ногах, у всех ли целы руки. Раненный в бедро умывался боком, стоя на одной ноге, перевязанную держал на весу и шёпотом ругался, когда его задевали. Второму фельдшер подвязал левую руку на косынку, и он плескал себе в лицо одной правой, высоко задирая локоть. Обоих ещё ночью оставили в строю, одному велели не бегать, другому не поднимать тяжёлого. Вместе с Крыловым, который сейчас ходил по постам, и с Фоминым у меня их было четырнадцать, и вчера Купец назвал мне это число у стремени, не задумавшись, будто называл свою станцию.

Двадцать девятое июня только начиналось, а завтра рабочий поезд выходил к изгибу. Число это родилось в овраге двадцать пятого, когда Салова положили на траву у выхода. Прежний Ладыгин, который продавал Сакаи графики, к тому времени неделю как умер под платформой, а в моём графике для японца стояли время, место и состав поезда, числа людей там не было. Значит, число ушло со двора позже, и ушло одной из двух дорог: ногами или по проводу. Ещё затемно я послал Крылова по постам — спросить, кто за последние дни уходил с Каменного и когда возвращался.

Крылов пришёл, когда у бочки остались одни раненые. Жук бежал за ним у самого сапога, а когда Крылов встал, сел рядом и тоже стал смотреть на меня.

— Путейцы — никто, — сказал Крылов. — Наши — по приказу. Лю — вчера, с вами.

— Ещё.

— Павел. — Он помолчал. — Двадцать третьего ушёл утром. Вернулся засветло. Двадцать седьмого — с полудня до темна. Часовому сказал: к отцовой родне.

— Куда?

— На юг. Дальше часовой не видел. — Крылов посмотрел на Жука, будто сверялся с ним. — Видели, как уходил, ваше благородие. Куда пришёл — не видели.

В ночь на двадцать четвёртое, пока меня не было, люди Купца пришли на двор и увели Сучкова с работниками Лю. Двадцать седьмого Павла не было до темноты, а назавтра Купец уже знал от японца, сколько у меня солдат. Купца я все эти дни слышал только голосом Павла: что хунхуз говорил на самом деле, знал один переводчик. Отец у Павла китаец, родня на юге, а с юга шли японцы. Признаки были косвенные, я это понимал: ни письма, ни монеты, ни человека, который видел бы Павла рядом с японцем. Но в той жизни, если на подъёме пролёта у крана начинал травить шланг гидравлики, я не выяснял, кто виноват, шланг или крановщик: кран снимали с работы сразу, пока пролёт ещё не висел на крюке, а разбирались потом, на земле. Подозрительную часть сначала выводят из работы — это правило сберегло мне больше людей, чем все инструкции, а до завтрашнего утра у меня оставались сутки.

Лю Шэн ждал у рампы со своими людьми, как каждое утро, и Павел стоял при нём, запахнув пиджак: утро было свежее. Я выдал из денег поручения плату за день вперёд и отдельно — за вчерашнюю тропу, которую обещал вперёд, а отдавал только теперь. Лю Шэн принял деньги обеими руками и поклонился.

— Павел, — сказал я, — спроси господина Лю: двадцать третьего и двадцать седьмого ты уходил с Каменного по его делу?

Мне нужно было видеть его лицо, когда он станет переводить вопрос о себе. Павел перевёл сразу, без запинки, только длинные пальцы задержались на рукаве. Лицо не изменилось. Так держит лицо человек, которому нечего бояться, или человек, которого учили его держать.

Лю Шэн посмотрел на меня, потом на Павла и снова на меня, а заговорил так длинно, будто «да» или «нет» ему было мало, и на этот раз без улыбки.

— Господин Лю говорит: не по его делу. По своему, — сказал Павел. — И спрашивает, почему поручик спрашивает о человеке у него, когда человек стоит рядом. И что есть у поручика, кроме двух дней.

— Будет, — сказал я.

Павел перевёл одно слово одним словом. Лю Шэн поклонился мне ниже обычного, медленно, чтобы поклон было видно издалека, и повёл людей к погрузке, а Павел пошёл за ним и не обернулся. Крылову я вполголоса велел не выпускать Павла со двора.

В аппаратной пахло нагретым маслом и сургучом. Данилов сидел за своим столом, вторым от окна, фуражка на затылке, карандаш за ухом, и обрадовался мне так, словно я пришёл выдать ему жалованье.

— Михаил Викторович! Отправить, принять, найти? Я сегодня на всё согласный.

— Найти. Двадцать шестого я отправлял донесение капитану Корнееву.

— Было, было. — Он уже снимал с гвоздя у аппарата пачку бланков, наколотых на проволоку, и листал, мусоля палец. — Вот она, ваша. Я её и стучал, Вера Николаевна тогда обедала.

Почерк был мой: «Капитану Корнееву. Заложники возвращены. Рядовой Салов убит. В строю четырнадцать. Поручик Ладыгин».

— Кто её видел?

— Да кто ж её не видел, Михаил Викторович. Я видел, Вера Николаевна, Борис Иванович — он всё, что уходит, к себе в книгу пишет. Вы сами принесли. У нас всё, что ушло, до вечера висит на гвозде, потом в папку, а гвоздь — вот он, на виду. — Данилов подумал и просиял. — Хотите, я вам с лент выпишу всё, что про команду за неделю уходило? К вечеру будет. Мне не трудно, я всё равно сижу.

Аппаратная была под боком у Бориса Ивановича: дверь из его комнаты сюда не закрывалась, у аппарата днём и ночью кто-нибудь сидел, и никто из тех, кто здесь сидел, со двора не уходил. Бумагу с гвоздя надо было ещё донести до японца.

— Не надо, — сказал я.

— Как прикажете. — Данилов вернул бланки на гвоздь и подровнял их по углам. — А то мне не трудно.

Дверь из коридора открылась, и вошла Вера Николаевна — на смену. Данилов вскочил, уступая ей стул.

— Вера Николаевна, сдаю: