Дворянин с понедельника. Часть 3 - Андрей Анатольевич Федин

Он развернул лист, прочёл:

— Милостивый государь Илларион Петрович…

* * *

'Милостивый государь Илларион Петрович.

Если это письмо находится у Вас, значит, меня уже нет, и Алексей сам счёл нужным передать Вам бумаги, которые я оставил ему.

Скажу прежде всего то, ради чего они были собраны. Алексей Николаевич Ветров — тот самый ребёнок, которого Вы более двадцати лет считали умершим при рождении. Это Ваш сын.

Я понимаю, что после стольких лет одних моих слов для Вас будет мало. Поэтому прошу Вас прочесть бумаги в том порядке, в каком я их оставил.

Из письма Вашей матери Вы узнаете, что сын Ваш родился живым и что это было от Вас скрыто. Исполнить её решение согласился я. Мальчика из дома увёз тоже я.

Я передал его моему младшему брату Николаю и его жене. Их ответ Вы найдёте среди этих бумаг. Николай пишет, что они принимают мальчика и будут воспитывать его как собственного сына. Там же названо имя, которое ему дали: Алексей Николаевич Ветров. Мальчик, которого я увёз из Вашего дома, и мальчик, которого принял Николай, — один и тот же ребёнок.

Могила рядом с могилой Вашей жены пуста. В гробу, который был похоронен как гроб Вашего сына, тела не было. К тому времени мальчик уже находился у Николая.

Дальнейшие письма Вашей матери относятся к нему же. Деньги, которые она передавала через меня, предназначались для его содержания. Я передавал их Николаю.

Я повторю это ещё раз, чтобы здесь не осталось места для ошибки. Ваш сын родился живым. Я увёз его из дома и передал Николаю. Николай и его жена приняли мальчика как своего и дали ему имя Алексей Николаевич Ветров. Алексей Николаевич Ветров, которому я оставил эти бумаги, и есть Ваш сын.

Если у Вас останутся сомнения, спросите его о Николае и его жене. Сопоставьте его возраст с годом смерти Вашей жены. Всё, что он расскажет Вам о своём происхождении и детстве, Вы сможете сверить с этими письмами.

Есть ещё одно обстоятельство, которое не может служить доказательством. Я всё же скажу о нём. У Алексея глаза Вашей матери. Я знал её молодой и помню эти глаза слишком хорошо, чтобы ошибиться. Надеюсь увидеть их ещё раз до смерти.

Теперь я должен сказать о себе. Я отнял у Вас сына и более двадцати лет скрывал от Вас, что он жив. Решение принадлежало Вашей матери, но исполнил его я. Сначала я отказался. Потом согласился. Почему согласился, Вы, вероятно, уже поняли из её писем.

Я любил Вашу мать. Этим я могу объяснить свой поступок. Оправдать его этим не могу.

Я дал ей слово хранить тайну до моей смерти и сдержу это слово. При жизни я ничего не скажу ни Вам, ни Алексею.

Я мог распорядиться, чтобы после моей смерти эти бумаги передали Вам. Но однажды я уже принял участие в том, что определило всю жизнь Вашего сына. Теперь он взрослый человек, и я не вправе снова решать за него.

Поэтому бумаги я оставил ему. Первым узнать правду должен он. Передавать ли её Вам, решать ему.

Если Вы читаете моё письмо, значит, Алексей решение уже принял. О том, что будет между Вами после, я распоряжаться не вправе.

Простите меня, если сможете.

Михаил Ветров'.

— … Простите меня, если сможете. Михаил Ветров.

Илларион Петрович дочитал и положил письмо поверх остальных бумаг.

За стеной грохотала типография. Несколько ударов слились в металлический шум, затем снова послышался частый перестук. По мостовой за окном проехал экипаж. Лошадь цокала подковами; с улицы донёсся голос извозчика. Солнце добралось до стола. Полоса света легла поперёк писем, захватила край связки и тёмную ленту. В воздухе над столом медленно кружилась пыль.

Илларион Петрович на пару секунд замер, опустив подбородок. Под его глазами темнели тени. Потом он поднял голову, и наши взгляды встретились.

Князь сказал:

— Вот и всё, что вы, Алексей… Николаевич, должны были узнать. Сейчас. Понимаю, вам нужно это обдумать. У меня для этого было время. У вас — пока нет.

Он перевёл взгляд на письма.

— Алексей Николаевич, вы не будете против, если я пока оставлю эти бумаги у себя?

Я покачал головой.

— Нет, конечно.

— Благодарю.

Князь сложил письма, перевязал их лентой и поднялся.

— Надеюсь, мы скоро увидимся, Алексей Николаевич. Я буду ждать этой встречи. Сегодня говорил я. В следующий раз, надеюсь, мы поговорим. Думаю, нам найдётся, что сказать друг другу.

Я тоже встал.

Илларион Петрович протянул мне руку.

— До свидания, Алексей Николаевич.

— До свидания, Илларион Петрович.

Он направился к двери. У порога остановился и обернулся.

— Михаил Андреевич написал о ваших глазах.

Князь посмотрел мне в лицо.

— При первой нашей встрече ваши глаза показались мне знакомыми, — сказал он. — Я пытался вспомнить, где видел вас раньше. С матерью я их, разумеется, не связал. Мне и в голову не могло… прийти.

Князь постоял у двери, добавил:

— Михаил Андреевич прав. У вас её глаза.

Илларион Петрович кивнул, словно снова со мной попрощался, и вышел.

Я посмотрел на дверь. Вот бы сейчас она снова открылась и появился Сабуров. Объявил, что работать сегодня вредно, и утащил меня в ресторан. Там мы спорили бы о политике, перебивали друг друга, заказывали ещё вина, а потом обязательно кто-нибудь запел. Всё понятно. Все при деле. Никаких внезапно обнаружившихся отцов.

Но дверь не открылась. Я покачал головой. А ведь начиналось всё довольно скромно. Новое тело. Потом обнаружилась Америка. Следом — типография. Теперь у меня появился ещё и отец. Причём, отец явно собирался вернуться. Вот к этому стоило подготовиться. Для начала следовало понять, как с ним теперь себя вести.

Илларион Петрович годился мне скорее в ровесники, чем в отцы. С поправкой на титул, здешние манеры и разницу в положении я примерно так к нему и относился. За последний час ничего в этом отношении не изменилось. Сыновних чувств у меня не появилось. И взяться им было неоткуда.

Но от Алексея после такого разговора какой-то реакции ждали бы наверняка. Какой? Удивление — безусловно. Возмущение — вполне возможно. Обида? Любопытство? Желание получить ответы на вопросы, которые ещё утром не существовали? Изображать всё сразу от меня не требовалось.

Удивление можно было