Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

Тамми сказал по-своему длинно, и потом, видя, что мы не понимаем, взял доску. Писал он долго. Нарисовал стену, над стеной волну. Потом человечка, который идёт к стене. Потом этого же человечка внутри волны. Потом его же, вышедшего обратно, и рядом с ним солнце и луну, много раз подряд, в строчку.

– Вошёл, – прочитал Стас. – Вышел. А снаружи прошло много дней.

Тамми кивнул и стёр. Нарисовал второго человечка, который входит. Обратно не нарисовал.

Нарисовал третьего, вышедшего, с открытым ртом, и вокруг рта много-много чёрточек, как лучи.

– Этот рассказывает, – сказал Стас. – Много.

– И что?

Тамми услышал вопрос, понял его по Стасовому лицу и сказал сам, по-нашему, медленно:

– Много говорит. Всё – нет. Улица – нет.

– Врёт? – спросил Гера.

Тамми помотал головой. Слово врёт он знал, Гера ему его давал не раз.

– Не врёт, – сказал он. – Видел. Там – нет.

Видел улицы, которых нет. Я посмотрел на город. Башни клонились.

– Артельный, – сказал Тамми и показал на себя, на свою бороду и дальше, в сторону, где осталась Копань и за ней Кряж. Потом поднял ладонь на высоту своего плеча: старый, ниже. – Хёгни знает. Вошёл. День. – Он поднял один палец. Потом развернул ладонь и показал на пальцах, долго: шесть. – Дома – шесть.

Один день внутри. Шесть снаружи. Старый дворф из артели Хёгни, которого Хёгни знает.

Столбы шли по равнине прямо к городу. Не к самому мареву, мимо, но близко, на краю, и чем дальше по ним, тем ближе подходила к дороге дрожащая шапка. Тамми показал на столбы, потом на марево, и покачал головой. Показал влево, на склон: в обход.

– Сколько до края? – спросил Стас.

Он уже стоял. Смотрел он на край марева, туда, где у подножия шапки снег переставал быть снегом и начинал плыть.

– Не знаю. Версты три.

– Можно посчитать. – Он посмотрел на меня. – Пройти до крайнего столба перед ним, а оттуда шагами. Тём, мы ведь даже не знаем, где оно начинается. Может, оно на шаг от столбов. Может, на версту.

Он вытянул руку, поднял большой палец, закрыл один глаз и навёл палец на край марева. Потом закрыл другой. Палец прыгнул вбок.

– Это ещё что? – спросил Гера.

– Дальномер, – сказал Стас, не опуская руки. – Батя на рыбалке так мерил. Палец прыгает на сколько-то. Это сколько-то помножить на десять, и выйдет, сколько до него. – Он прищурился. – Прыгнул на столб. Между столбами двести шагов. Две тысячи шагов, Тём. До края марева от того столба, где дорога к нему ближе всего. Версты полторы.

– Шагов-то ты не делал.

– Шаги делать не надо, – сказал Стас. – Для того палец и придумали.

Он опустил руку и посмотрел на меня.

– Но это до того края, который видно. А где он на самом деле, пальцем не померишь.

– Стас.

– Я не войду. Я до края. Посчитаю и назад.

– А если край не там, где ты видишь?

Стас замолчал. Он думал, и я видел, о чём: о том, что Тамми сказал про шесть дней.

– Я схожу, – сказал Гера. – Мне что. Посчитаю и вернусь. Я до ста считаю без ошибок, Тамми научил.

– Никто не пойдёт.

Гера посмотрел на меня. Стас тоже.

– Нам туда не надо, – сказал я. – Нам надо дальше. У нас на листе каждая черта. Если кто-то войдёт туда на день и выйдет через шесть, мы не успеем ни туда, ни назад. Обходим.

Сказал я это быстрее, чем сам себе. Хотелось мне сходить к краю так же, как Стасу, и, может, сильнее.

Обходили по склону весь остаток дня.

Склон был крутой, снег на нём глубокий, и Зина шла по брюхо. Мы с Герой топтали ей дорогу по очереди, а Стас с Тамми толкали сани сзади. Город всё время был справа, внизу, и всё время плыл. Ближе всего к нему мы подошли около полудня, и тогда я увидел стены отчётливо: гладкие, белые, без единого шва, как башня, как столбы. Над ними стоял лес. Деревья росли прямо на стенах, на крышах, из окон, и тоже плыли вместе со стенами.

Гера на привале скатал снежок, тяжёлый, плотный, и кинул вниз, к городу, изо всей силы. Кинул он далеко, Гера бросал лучше всех нас. Снежок ушёл по дуге вниз, к краю марева, и в самом конце дуги, у края, пропал из виду. Падения никто не увидел: снежка просто не стало раньше, чем он должен был коснуться снега.

– Видал? – сказал Гера.

– Видал, – сказал Стас.

Больше Гера снежков не кидал.

К сумеркам город остался позади, и надо было вернуться к столбам. Только столбов отсюда видно не было: за городом равнина шла волнами, и линия, которая перед маревом лежала прямо, как по линейке, за ним уходила под снег и в низину. Тамми влез на сани, постоял, вглядываясь, слез и развёл руками.

Стас обернулся. Сзади на гребне, откуда мы спустились утром, ещё были видны два последних столба, чёрными точками на белом, и дальше, над гребнем, белая игла причальной башни.

– Тём, – сказал он. – Дорога прямая. Если два столба сзади и башня на одной линии, значит, и дальше по ней. Встать так, чтобы они закрыли друг друга, и идти спиной к ним.

Он поставил меня на снег, сам отошёл в сторону, крикнул, сдвинул меня на шаг влево, ещё на полшага, пока я не увидел сам: ближний столб закрыл дальний, и над обоими торчала башня. Стас воткнул в снег рогатину передо мной. Потом прошёл вперёд шагов на сто, оглядываясь, и воткнул вторую.

Через полчаса, в последнем