Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

Буран пришёл ночью, на следующий день после марева.

Тамми почуял его с вечера. Он долго стоял на ветру, нюхал воздух, смотрел на небо, где не было ни облака, и вдруг велел копать. Велел он в этот раз нору, в склон, в сугроб, глубокую, в рост, с узким входом. Мы копали до темноты, и Гера ворчал, что небо чистое, а Тамми сказал по-нашему одно слово, которое знал, видимо, от Саныча:

– Будет.

Буран пришёл за полночь. Сначала завыло наверху, над склоном, потом снег пошёл вбок, и через час вход в нору замело так, что Тамми каждые полчаса пробивал его рогатиной. Зину завели в нору, в самый вход, и она стояла там, загородив собой ветер, под попоной, и грела всех нас боком. Костёр развели у самого входа, сбоку, у её бока, маленький, на углях, которые Тамми загодя набрал в мешок с прошлой стоянки. Котелок стоял на углях с утра до ночи: снег топили для Зины, для нас, для каши.

Сидели мы в норе сутки. Выходить было некуда и незачем. Снаружи не было ничего, кроме белого и воя.

Стас в первые часы спал. Потом проснулся и стал учить Тамми словам, всем подряд, какие приходили в голову. Тамми записывал на доске угольком, при свете углей, а потом стёр половину доски, чтобы было куда писать дальше. Гера рассказывал Тамми про Саныча, про пресс восемьдесят девятого года, про то, как Саныч учит пиво варить, и Тамми понимал из этого, по-моему, одно слово из десяти, но кивал на каждое.

К вечеру первых суток Тамми, сидевший у стены с доской на коленях, вдруг спросил сам, по-нашему, ни к кому:

– Почему – слова?

Стас не понял, и Тамми переспросил по-другому: показал на себя, на доску, на нас.

– Он спрашивает, почему мы его учим, – сказал Стас. – Или почему он учится. Не пойму.

Тамми понял, что не понят, и сел ближе. Говорил он долго, путаясь, мешая своё с нашим, и рисуя, когда не хватало ни того, ни другого. Стас переводил, когда мог, и я понимал половину, но понимал. Вырос он в артели. Отец землекоп, дед землекоп, и Хёгни взял его к себе, как берут всех, кто родился в артели, с лопатой в руках. Лопату он не любил. Любил он слушать чужую речь: гоблины на торгу в Бочках, эльфы, когда проезжают, обозники из Копани, из Вагги, из-за гор. Слова он собирал с детства, на доску, на бересту, на стену в артельном доме, пока Хёгни не велел стену отмыть.

– Толмач, – сказал Тамми и ткнул себя в грудь. Слово было не наше и не его: по-людски. Видно, слышал от кого-то на торгу. – Тамми – толмач. Потом.

– Переводчик, – перевёл Стас и посмотрел на меня. – Он хочет переводчиком. Чтобы на всех языках. Короче, как Гриша, только грамотный.

– Говорил по-людски бы сначала, – сказал Гера. – А то наш выучил, а людской нет.

Тамми услышал знакомое слово и закивал.

– Людской – да, – сказал он. – Потом. Ваш – сейчас. – И показал на нас, на всех троих, и развёл руками, широко: вас вон сколько, а людской никуда не денется.

Стас засмеялся. Тамми засмеялся тоже, не понимая, над чем.

Я сидел у входа, у Зины, и думал про лист Славика. Черту за этот день я поставил. Подумал и рядом с ней поставил точку, маленькую: день, в который мы не прошли ничего.

К исходу суток вой стих.

Пришли они в ту же ночь, после бурана, когда мы вылезли из норы и Тамми развёл снаружи большой огонь из кустов, что мы наломали по склону.

Сначала закричала Зина.

Такого крика я от лошади не слышал никогда: тонко, страшно, задрав морду. Потом рванула верёвку, которой была привязана к саням, и сани поехали за ней по снегу, а Тамми бросился ей на шею и повис.

Потом я увидел их.

Над огнём, на краю света, прошла тень. Низко, бесшумно. Потом вторая. Потом из темноты на свет выпрыгнуло что-то на двух ногах, с крыльями, сложенными вдоль боков, с длинным хвостом, и остановилось у самого огня, пригнувшись, и повело головой. Голова была узкая, длинная, с пастью до ушей. Пасть открылась, и в ней было полно зубов, мелких, частых, и из неё шёл пар.

Скарр. Виверна. С крупную собаку.

За ней, у края темноты, стояли ещё две. Одна крупнее, с телёнка.

– Огонь! – крикнул Тамми по-нашему. – Огонь! Зина!

Стас схватил из костра горящую ветку и встал между огнём и Зиной. Я схватил рогатину. Гера свою уже держал.

Первая прыгнула мимо огня, мимо Стаса с веткой, прямо на лошадь, и Зина встала на дыбы и ударила передними, и виверна отлетела в снег, перекувырнулась и вскочила. Вторая пошла вокруг, по краю света, к саням, туда, где Зина была привязана.

Гера пошёл ей навстречу.

Пошёл он медленно, держа рогатину низко, у бедра, наконечником вперёд. Так держат в кино, а вживую я этого не видел никогда. Виверна остановилась. Посмотрела на него. Гера был выше её втрое. Она пригнулась, раскрыла крылья, и крылья у неё оказались широкие, в размах больше Геры, кожистые, с когтем на сгибе.

И прыгнула.

Прыгнула она вверх и вперёд, на Геру, раскрыв пасть, выставив задние лапы с когтями. Гера не отступил. Он упёр конец рогатины в снег, под себя, присел, и виверна налетела на наконечник всей грудью, сама, с разгону.

Звук был короткий.

Гера держал. Виверна билась на древке, хлестала хвостом, рвала когтями воздух в полуметре от его лица, и Гера держал, упёршись, сжав зубы, и древко из обрезка трубы гнулось, но держало. Потом виверна затихла.

Третья, крупная, у края темноты, крикнула.