"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Значит, платил не он.

— Значит, не он.

Ремизов остановился у окна, за которым текла весенняя чёрная улица.

— Тихомир Спиридонович. У нас человек с мозолью от чана, с известью под ногтями и с тряпичной пылью в швах. И у него на руке зарок за пятнадцать рублей, которых он в жизни не держал.

— Стало быть, за него заплатили, — сказал Кулага.

— Стало быть, за него заплатили, — согласился Ремизов. — И вот теперь мне очень хочется знать, о чём именно он поклялся молчать.

Писчебумажная фабрика Тулупова стояла за Кожевенным оврагом, у самой воды, и от неё на полверсты несло варёным тряпьём.

Спиридон Ерофеевич Тулупов встретил их у конторы сам и повёл показывать, не дожидаясь просьбы.

Ему было под шестьдесят. Он был невысок, кругл, ходил быстро и говорил ещё быстрее, и в этой быстроте было что-то от человека, который боится пауз.

— Сортировочная! — кричал он, перекрывая шум. — Тряпьё принимаем со всей губернии, тут его разбирают по сортам, льняное отдельно, посконное отдельно. Дальше рубка. Дальше чаны — известь, три недели мокнет. Дальше ролл, вот эти вот, крутят вручную, машину я третий год выписываю, а её не везут!

Ремизов шёл и смотрел.

Работников было человек полтораста. Они не поднимали голов — не от страха, а от той привычки не отвлекаться, какая делается за годы. У чанов стояли по трое, руки по локоть в белой жиже. У роллов крутили вороты.

— Спиридон Ерофеевич. Сколько у вас человек?

— Сто шестьдесят четыре.

— Приезжих?

— Почти все. — Тулупов махнул рукой. — Местные ко мне не идут, работа вонючая. Беру из уездов, из волостей. Живут при фабрике, в казармах, харчи мои.

— Кто-нибудь пропадал?

Фабрикант остановился так резко, что Гринька налетел на него сзади.

— Пропадал? — переспросил он. — Ваше высокородие, у меня триста человек за четыре года прошло. Кто ушёл, кто прогулял, кто в деревню подался. Я их не считаю по головам, как овец.

— По расчётным книгам считаете.

— По книгам, — согласился Тулупов и улыбнулся. — Книги вам покажу по предписанию. Без предписания — извините, у меня коммерческая тайна и подряд с казённой палатой.

Он снова пошёл вперёд, быстро, и уже через плечо крикнул:

— А сушильню посмотрите! Сушильня у меня знатная!

У ворот, когда смена кончилась, Ремизов встал в стороне и стал разговаривать с выходящими.

Он не спрашивал о фабрике. Он спрашивал, как в этих местах с квартирами, дорого ли хлеб и не знают ли, где взять извозчика подешевле, — и люди отвечали охотно, потому что это были вопросы, на которые отвечают.

Потом он спросил тринадцатого:

— А не было у вас на фабрике такого, чтоб человек ушёл и не вернулся?

Работник — молодой, широкий, с белыми от извести руками — открыл рот.

И не сказал ничего.

Ремизов увидел, как у него дёрнулось горло. Работник попробовал ещё раз — набрал воздуху, и на этом воздухе не вышло ни звука. Лицо у него стало сначала красным, потом тёмным. Он схватился рукой за столб.

— Не надо, — быстро сказал Ремизов. — Не отвечайте. Слышите? Не отвечайте.

Тот кивнул, задыхаясь.

Прошло с полминуты, прежде чем он смог дышать ровно. Он вытер рот рукавом и посмотрел на Ремизова — и во взгляде не было ни злобы, ни страха, а было только тяжёлое, тупое, привычное.

— Простите, — сказал Ремизов.

Работник помотал головой и пошёл прочь.

Гринька стоял белый.

— Ваше высокородие. Это что было?

— Это был зарок, — сказал Ремизов. — Впервые вижу.

Он смотрел вслед уходящему.

— И вот что запомни, Гринька. Я задал ему вопрос не про промысел, не про рецепт и не про хозяина. Я спросил, не пропадал ли у них человек. И он не смог ответить даже этого.

— Не бывает, — сказал Кулага.

Он выслушал про работника у ворот дважды и оба раза сказал одно и то же.

— Тихомир Спиридонович, я это видел своими глазами.

— Видели, — согласился подьячий. — А я говорю: не бывает. Зарок кладут на предмет. На рецепт, на книги, на семейный раздел. Предмет пишется в реестр, и держит он ровно то, что записано. Нельзя зарекать человека молчать вообще обо всём — это не зарок, это удавка.

— И однако.

— И однако. — Кулага побарабанил по столу. — Значит, либо предмет у них записан такой, что покрывает и пропавшего человека, либо...

— Либо?

— Либо им сказали, что покрывает, — сказал подьячий, — и они верят.

Ремизов остановился посреди управы.

— Погодите. Вы хотите сказать, что зарок держит только то, что в реестре, а человек может думать, будто держит больше?

— Ну а как же. — Кулага пожал плечами. — Зарок вам горло сожмёт, если вы пойдёте против записанного. А если не против записанного — не сожмёт. Только откуда мужику знать, что записано? Ему прочли бумагу один раз, четыре года назад, при хозяине и при чародее, а грамоте он не учен.

— И он молчит обо всём на всякий случай.

— И он молчит обо всём, — сказал Кулага. — Потому что пробовать страшно. Один раз попробуешь, тебя скрутит — больше не полезешь.

Ремизов медленно сел.

— Тихомир Спиридонович. Тогда мне нужно одно.

— Знаю, — сказал подьячий. — Вам нужно прочесть, что у них там записано.

Гильдейский архив помещался в подклете дома на Соборной, и вход в него был со двора.

Служителя звали Онисим. Ему было лет семьдесят, он был глух совершенно, читал по губам через раз и разговаривал запиской: подавал грифельную дощечку, на которой сам же и стирал.

Ремизов написал: «Второй ярус».

Онисим прочёл, кивнул и повёл.

Второй ярус оказался длинным сводчатым коридором с полками до потолка, и коридор этот уходил в темноту так далеко, что конца было не видно.

Ремизов постоял.

— Сколько тут? — спросил он вслух, забывшись.

Онисим не услышал, но, кажется, понял. Он поднял два пальца, потом растопырил всю пятерню и махнул вдоль коридора.

— Четыреста саженей, — сказал Ремизов. — Мне говорили.

Он написал на дощечке: «Порядок какой?»

Онисим взял дощечку, стёр и написал старательно, крупно: «По годам. С которого года — с того и стоит».