"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Они постояли так — начальник Сыскной управы и рабочий из сортировочной — у столба с объявлением, на весеннем ветру, посреди дороги.

— Я найду сам, — сказал Ремизов. — Слышите? Вам не надо говорить. Я найду сам.

Старик надел шапку, посмотрел на него мокрыми глазами и пошёл к воротам.

И на ходу, не оборачиваясь, коротко и ясно постучал себя двумя пальцами по левому запястью — по тому месту, где у покойника из оврага был белый шрам, замкнутый в кольцо.

Гринька смотрел ему вслед.

— Он же сказал, — тихо проговорил писец. — Ваше высокородие, он же нам сейчас сказал.

— Сказал.

— И его не скрутило.

— Не скрутило, — согласился Ремизов.

Он стоял и смотрел на закрывающиеся фабричные ворота.

— Запомни и это, Гринька. Ему нельзя было назвать имя — и он не назвал. Ему нельзя было сказать про фабрику — и он не сказал. А показать на собственную руку ему было можно, потому что про собственную руку в бумаге ничего не написано.

— Так он что же, знал?

— Он попробовал, — сказал Ремизов. — Первый раз за четыре года попробовал что-то, кроме слов. И у него вышло.

Он повернулся и пошёл к пролётке.

— Гринька. Завтра с утра в суд. Пиши ходатайство: выписку из реестра зароков по заказам купца Тулупова. Не сами зароки — только предмет, слово в слово, как записано.

— А если откажут?

— Откажут, — сказал Ремизов. — Тогда пойдём иначе. Но сперва попросим по-хорошему, потому что отказ тоже бумага, а бумагу я умею носить наместнику.

Обер-судья Стрежня принял его лично и отказал вежливо.

— Не могу, Андрей Ильич.

— Мне не нужны имена. Мне нужен предмет. Одна строка.

— Одна строка из реестра зароков, — сказал обер-судья, — это и есть реестр зароков. — Он придвинул ходатайство обратно. — Зарок — уговор двух частных лиц. В реестр его пишут для того, чтобы он был действителен, а не для того, чтобы его читали. Открыть его я могу по иску одной из сторон.

— Одна из сторон лежит у меня в подвале.

— И не может подать иск. — Судья развёл руками. — Я это понимаю. И понимаю, что вы правы по существу. Но если я отопру реестр для вас, завтра ко мне придут отпирать его для купеческих тяжб, и через год в этом городе никто не заречётся ни в чём, а на зароках держится половина торговых уговоров.

Он помолчал.

— Найдите вторую сторону.

— Тулупова?

— Тулупова, — сказал обер-судья. — Если он подаст иск или хотя бы согласится вскрыть предмет добровольно, я отопру в тот же час.

Тулупов согласия не дал.

Он даже не рассердился. Он выслушал, покивал и сказал:

— Не могу, ваше высокородие. У меня в зароке рецепт проклейки. Я его четырнадцать лет составлял. Вскрою предмет — а он в бумагу попадёт, а бумагу писарь перепишет, а писаря я не знаю.

— В предмете сказано только, о чём молчать. Не сам рецепт.

— Так и «о чём» уже полдела, — сказал фабрикант. — Вы, ваше высокородие, человек не торговый, вам не понять. Мне в бумаге написать, что я зарекаю о проклейке, — это всё равно что в лавке крикнуть: у меня секрет в проклейке, ищите там.

Он развёл короткими руками.

— Вы уж на меня не серчайте. Я бы рад помочь. Мне человека жалко.

— Какого человека?

— Вашего, из оврага, — сказал Тулупов и посмотрел прямо. — Он же чей-то. У всякого мать была.

Жалобу он подал на другой день.

Она была составлена грамотно и коротко: начальник Сыскной управы третью неделю ходит на частную фабрику без предписания, опрашивает работников у ворот, отвлекает от смены, чем причиняет убыток и наводит на заведение тень.

Наместник прочёл и положил.

— Он прав, — сказал Тучков-Заречный.

— Я знаю.

— Формально прав кругом. — Наместник побарабанил пальцами. — Андрей Ильич, у вас месяц кончается через одиннадцать дней. Что у вас есть?

— Мозоли, известь, тряпичная пыль, обёрточная бумага, зарок и семьдесят шесть человек, которые не могут говорить.

— То есть имени нет.

— Имени нет.

— И места, где убили, нет.

— Нет.

— И свидетелей нет.

— Один есть, — сказал Ремизов. — Старик из сортировочной. Он не может сказать, но он показал.

Наместник поднял голову.

— Показал?

— Постучал себя по запястью.

Тучков-Заречный долго смотрел на него.

— Вы понимаете, — сказал он наконец, — что это не доказательство. Это даже не показание. Это старик почесал руку.

Имя искали по уездам, и это оказалось хуже всего.

Гринька составил запрос и разослал по семнадцати волостям: не пропадал ли осенью мужчина тридцати лет, ушедший в Стрежень на фабричную работу.

Ответы шли двенадцать дней и все были одинаковы.

«Таковых не значится».

«Отлучившихся на заработки в город Стрежень числится в волости шестьдесят два человека, из коих о судьбе никого сведений не имеется».

«Пропавшими без вести никто не заявлен».

— Шестьдесят два в одной волости, — сказал Гринька, разложив ответы веером. — В семнадцати волостях — тысяча с лишним. И ни один не заявлен пропавшим.

— Отчего?

— Так они ж не пропавшие, — сказал писец. — Они на заработках. Ушёл человек в город, писем не шлёт — ну и что. Многие не шлют. Он же грамоте не учен.

Он посмотрел на бумаги и вдруг сказал совсем другим голосом:

— Ваше высокородие, а ведь его дома, может, до сих пор ждут.

Ремизов не ответил.

Он думал о том, что где-то в шестидесяти верстах отсюда стоит изба, и в ней живёт женщина, которая осенью завернула сыну или брату новый кусок мыла в обёрточную бумагу и положила в узел. И что она до сих пор считает, что он в городе, при деле, и что весной, может быть, приедет.

— Гринька. Мыло.

— Что мыло?

— Мыло было завёрнуто в тулуповскую бумагу, — сказал Ремизов. — В городе такой бумагой обёрнуто всё. А в волости за шестьдесят вёрст?

Писец медленно поднял голову.

— В волости, — сказал он, — такой бумаги нету.

— Значит, узел ему собирали не дома.

— Значит, в