Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

– Сорок сегодня, – сказал Гера. – Тридцать восемь годных. Два в брак, оба мои. Он, – Гера кивнул на Ларни, – ни одного.

Ларни ничего не сказал. Он ел и смотрел в миску.

– Руки у него хорошие, – сказал Саныч. – Ильда сказала.

– Ильда много чего сказала, – сказал Гера и покраснел, и Стас тут же спросил, что именно ему сказала Ильда, и Гера бросил в Стаса хлебом.

Смеялись долго. Ларни тоже улыбнулся, глядя в миску, и я подумал, что за неделю у нас он улыбается уже второй раз, и оба раза за пивом.

Потом Саныч налил пива. Пиво было то же, тёмное, с хлебом в запахе, и он сказал, что это последняя варка до Нового года, а Новый год он будет считать сам, по своему календарю, потому что другого тут нет. Гера спросил, какого числа по его календарю Новый год. Саныч сказал, что когда пиво доспеет, тогда и Новый год.

Гоша за окном завозился на насесте, и снег с опоры сошёл вниз, шурша. Камень в его лапах светил белым.

После второй кружки Стас сходил на свою полку и принёс светильник.

Купленный в Бочках, за сорок гвоздей, с треснувшим краем. Камень с ладонь, обточенный, тёмный. Принёс он и свои листы, четыре, в папке из картона, и положил всё на стол между мисками.

– Тём, – сказал он. – Я думал.

– Давай.

– Весна. Сто штук. Черту мы режем, это не вопрос. Черта у нас есть, вот она. – Он открыл папку и показал верхний лист, тот, где два круга лежат один на другом и сходятся серединой. – Четвёртый лист. Я её с осени срисовал до последней точки. Ширину гуляющую выправил, повороты выправил. Резал три раза. Черта вышла лучше, чем у них, и камень мёртвый. Три раза.

– Знаю.

– Знаков нет. – Стас положил лист. – Знаков нет, и взять их негде. Гриша говорит: учат наизусть, секрет цеха. Цех – это гильдия. Гильдия – это…

Он не договорил.

Тишина за столом получилась короткая, но все её услышали. Гера перестал жевать. Саныч держал ковшик над кружкой и не наливал. Рустам смотрел на светильник. Славик снял очки.

Никто не посмотрел на Ларни. Я это заметил, и заметил, что все старались. Про знаки мы между собой договорились ещё в тот день, когда он пришёл: не спрашивать. Он пришёл к нам делать то, что меряют скобой, и про остальное мы его не спрашивали. Спросить его про знаки – это спросить, продаст ли он деда.

Ларни ел.

– Короче, – сказал Стас, уже тише. – Весной ты им что скажешь?

Он спрашивал это уже второй раз за неделю. Я ответил так же, как в первый.

– Не знаю.

Саныч наконец налил. Гера снова стал жевать. Разговор пошёл про другое, про Ильду, про то, привезёт ли она через месяц вторые двадцать пудов или пришлёт своих, и про то, что Хёгни придёт по кругу через три дня и надо отложить ему мешок гвоздей на род, по уговору. Стас сидел над своими листами и водил пальцем по черте, по кругу, по второму кругу, по общей середине.

Светильник лежал рядом с его локтем.

Ларни доел, отодвинул миску и потянулся за хлебом. Рука его прошла над светильником и остановилась.

Он взял светильник. Сначала просто взял, двумя пальцами, за треснувший край, и поднёс к глазам. Потом повернул к лампе.

Я смотрел на него. Смотрел и Стас.

Ларни поворачивал камень медленно, так, чтобы свет от лампы ложился на него сбоку, низко. Черта при таком свете становилась глубокой и тёмной, оба круга. А в середине, там, где круги сходились, в общей области проступала сетка мелких царапин. Я видел её и раньше, в Бочках, в первый же день: мелкие, короткие, во все стороны, без всякого порядка. Середина была стёртая, как у старой сковородки.

Стас эти царапины срисовывать не стал. Он показывал мне их тогда, осенью, под лупой. Сказал: это протёрто, сюда ладонью кладут, каждый день, годами.

Ларни провёл по середине ногтем большого пальца. Один раз, от края к краю.

Потом положил светильник на стол, перед Стасом, и отнял руку.

– Это знаки, – сказал он.

Стас смотрел на него.

– Там стёрто, – сказал Стас. – Ладонью. Я смотрел.

Ларни ничего не ответил. Он встал, взял свою миску и понёс её к ведру у двери, где Саныч мыл посуду, и больше ничего не сказал.

За столом никто не двигался. Гера так и держал хлеб у рта. Славик держал очки в руке.

Стас взял светильник и поднёс его к лампе, низко, сбоку, как держал Ларни.

Он смотрел на середину долго. Потом полез в карман за лупой, не отводя глаз от камня, и лупа выпала у него из пальцев на пол. Он поднял её, навёл на середину и замер.

– Тём, – сказал он. – Их тут два десятка.