Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

К полуночи номеров было двадцать два.

– Смотри, – сказал он.

Я посмотрел. На листе было двадцать две закорючки, каждая в своём квадрате, и все разные. Одна была похожа на крючок с засечкой. Другая на два штриха крест-накрест, только один штрих короче. Третья на запятую, у которой хвост раздвоился. Были совсем короткие, в одну черту, были длинные, в три.

– Ни одна не повторяется, – сказал Стас. – Я думал, это буквы. Буквы повторяются. У нас в любом слове есть одинаковые, а тут ни одной.

– Может, это слово длинное.

– Может. – Он снова наклонился к лупе. – Или я не то срисовываю. Смотри вот эту. Шестнадцатую. Она тут кончается, а тут, рядом, ещё штрих, и я не понимаю, это её штрих или соседний.

Я не понимал тоже. Я вообще с трудом отличал одну закорючку от другой, а Стас различал их с первого взгляда и злился, что я не различаю. Под лупой камень был весь в оспинах, и где кончалась одна царапина и начиналась другая, решал глаз, а глаз к часу ночи решал уже как придётся.

Спросить можно было одного человека. Он спал в конторке, в двадцати шагах от нас, за тонкой дверью, и мы оба на эту дверь не смотрели.

– Тём, – сказал Стас. – Мы же договорились.

– Договорились.

– Я и не спрашиваю. Я говорю, что без него я это до весны буду срисовывать.

Он положил лупу, потёр глаза кулаками и посмотрел на свои двадцать два квадрата.

– Короче, – сказал он. – Завтра режу как есть.

– Как есть?

– Всё. Черту, середину, все двадцать две. Точка в точку, как у них. Если оно горит у них, загорится и у нас.

Я подумал, что в этом рассуждении есть дыра, но где, сказать не мог, и спать хотелось так, что дыра меня не волновала.

Утром Ларни стоял у горна, как всегда.

Бил он в такт, по два удара на головку, и головки ложились в ящик одна к одной. Лицо у него было такое же, как вчера и позавчера. Прямое, спокойное, чуть сонное.

Остальные вели себя так, что лучше бы вели себя никак.

Гера пришёл к горну раньше обычного и громко, на весь цех, рассказывал Ларни про погоду. Про то, что снег, что мороз, что под утро в бытовке замёрзла вода в кружке, и что у них на Земле в такую пору одна слякоть. Ларни кивал. Гера рассказывал дальше, про слякоть. Саныч принёс к горну чай, поставил кружку перед Ларни и ушёл, не сказав ни слова, чего за Санычем не водилось никогда. Славик прошёл мимо горна три раза, и все три раза с тетрадью, прижатой к груди.

Один Рустам вёл себя обычно. Он точил втулку на первой токарке и на горн не смотрел. У меня он спросил только одно: сколько резов уйдёт на пробы. Я сказал, что не знаю. Он кивнул и больше не спрашивал.

Ларни, по-моему, всё видел. Бил он в такт и не сбивался.

Стас к горну не подходил вообще. Он сидел в брезентовой коробке, и оттуда было слышно, как гудит чиллер.

Я зашёл к нему перед обедом.

На экране у него стоял файл. Черта, оба круга, и в середине, там, где круги сходятся, двадцать две закорючки, те же, что на листе, только чёткие, вычищенные, каждая линия одной ширины.

– Пластину какую? – спросил я.

– Сталь. Калёную. Как съёмник. – Он показал на стол, где лежала заготовка с ладонь, серая, со снятой окалиной. – Гриша говорил, сталь лучше держит. Камень дешёвый, в камне гаснет.

– Линза?

– Родная. – Он посмотрел на меня. – Славик разрешил. Родная на всё. Я ему сказал, что это на всё.

Резал он в три прохода, на малой мощности. Черту за минуту с небольшим. Середину дольше: закорючки были мелкие, и головка над ними ходила медленно, с остановками, и каждая остановка отдавалась у меня где-то в затылке.

Вынул. Остудил в воде. Протёр.

Пластина вышла красивая. Черта шла глубокая, одной ширины, два круга, и в середине, в сходе кругов, стояли двадцать две закорючки, тонкие, чистые, как гравировка на часах.

– Дальше что? – спросил я.

Стас держал пластину на ладони и смотрел на неё.

– Дальше ей нужна сила, – сказал он. – Про это я и не подумал.

Силы у нас было много, и вся она была не там.

Двенадцать плит лежали на жиле, на горе, за забором, за ручьём, и туда в мороз по снегу я Стаса с пластиной в кармане пускать не хотел. Двенадцать других лежали под котлом, в поду, и грели его, а пар крутил машину, а машина крутила вал.

– Одну вынуть, – сказал Стас.

– Из-под котла?

– Одну. На час. – Он повернулся к щитку. – Славик, одну на час?

Славик посмотрел на него так, будто Стас попросил почку.

– Минус одна, – сказал он. – Машина сбросит.

– Сколько?

– Немного. Двенадцатая даёт меньше всех, ты сам знаешь. – Он полистал тетрадь. – Но сбросит. Пресс пойдёт медленнее. Гера будет орать.

– Гера всегда орёт.

– Гера будет орать по делу.

Спорили минут пять. Потом Славик сказал, что на час, и что он будет стоять у щитка с часами, и что если машина сбросит больше, чем он считает, плиту кладут обратно немедленно, и что всё это он запишет. Записал он это сразу, при нас.

Доставал Рустам.

Котёл у нас из двух бочек, сваренных торцами, и под нижней бочкой, в поду, лежат плиты. Лежат в горячей воде