Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

Мори оказался сверху. Он был тяжелее меня, широкий, жёсткий, как мешок с мокрым песком, от него пахло потом и порохом. Револьвер у него при падении выбило о рельс, и тот отлетел под платформу, к самой шпале. Мори его не искал. Он взял меня за горло обеими руками и надавил большими пальцами под кадык.

Я упёрся ему левой ладонью в подбородок и не сдвинул его ни на вершок: этим плечом я только что приложился о балласт, и рука толкала вполсилы. В глазах темнело с краёв, будто кто-то прикручивал фитиль. Мори что-то говорил сквозь зубы, коротко, одно и то же, и переводчик мне для этого не требовался.

Правая рука была свободна, а в ней всё ещё был пустой револьвер. Я перехватил его за ствол и ударил Мори рукоятью в голову. Удар пришёлся по скуле и соскользнул; Мори только мотнул головой и надавил сильнее. Второй пришёлся в висок. Пальцы на горле ослабли, я ударил третий раз, вывернулся из-под него, сам не знаю как, и бил, пока он не перестал шевелиться.

Мори лежал на боку у колеса, щекой на балласте, и брови у него так и остались сведены в одну черту.

Я сел, привалившись спиной к колесу, и долго не мог вдохнуть, а когда вдохнул, меня согнуло кашлем пополам. Стрельба шла уже в стороне. У хвоста японцы, сколько их там оставалось, оторвались от насыпи и побежали вдоль неё на север, мимо межи, пригибаясь и волоча одного под руки. Крылов бил им вслед из гаоляна, хвостовые — с платформы. За межой они нырнули в стебли и пропали. Стало слышно, как над котлом поёт клапан.

Сверху, через борт, свесился Ильин с винтовкой. Штык у него был тёмный.

— Ваше благородие… Чаю?

— Потом. — Голоса у меня не было, вышел один сип.

У Мори через плечо на ремне висел кожаный планшет, сбившийся на спину. Я расстегнул пряжку непослушными пальцами и заглянул внутрь. Там лежали сложенные листы, исписанные столбиками мелких знаков сверху вниз, карандашом и тушью, и ни одного слова я разобрать не мог. Один лист был не такой, как прочие: мягкий, сложенный в несколько раз и потёртый на сгибах, знаки на нём были писаны кистью, а внизу стояла красная печать. Читать всё это было некому. Единственный мой переводчик ночью ушёл из кладовой, а Лю Шэн разговаривал со мной только голосом Павла. Я застегнул планшет и надел ремень себе через правое плечо.

— Конные! — крикнули с хвоста. — На гребне!

Над гаоляном, на голом гребне, стояли всадники. Они не скакали вниз, а стояли длинной неровной цепью и смотрели. Было их больше, чем японцев сегодня у поезда. Посередине на крупной лошади сидел грузный человек в шёлковой куртке, блестевшей на солнце. На хвосте повернули винтовки к гребню.

— Не стрелять!

— Ваше благородие, так хунхузы же…

— Купец, — сказал я. — Он опоздал. За это заплачено.

В той жизни так приезжала на крушение комиссия из управления дороги: когда пар осел, кран стоит, вагоны на рельсах, и можно спрашивать, почему так долго. Купец явился ровно тогда, когда кончилось купленное у него опоздание, ни минутой раньше. Он долго смотрел вниз — на поезд, на насыпь, на тела у колёс, — потом поднял руку, и вся цепь развернула коней и ушла за гребень, не торопясь.

Я поднялся, держась за подножку, и пошёл вдоль поезда. Тела лежали у колёс моей платформы, под хвостом, на откосе у кривой — там, где кого застало. Вместе с теми, кто ушёл, японцев сегодня было десятка с небольшим, и вёл их один офицер. Сакаи среди них не было, ни живого, ни мёртвого: я посмотрел в каждое лицо.

На хвосте кто-то закричал «ура» и тут же осёкся.

— По местам, — сказал я, сколько хватило голоса. — Винтовки зарядить. Смотреть в гаолян.

Крылов вышел из стеблей у межи со своими двумя и пошёл к поезду по откосу, не торопясь, как ходил по двору Каменного. Свои у него были все. На хвосте одному из наших штыком распороло ладонь, ему уже мотали тряпку. Больше никого не задело.

— Семь их, — сказал Крылов. — Трое ушли вдоль насыпи, за межу. Одного несли.

— Офицер?

— Один. Этот. — Он посмотрел на Мори у колеса, потом на моё горло и встал рядом, ничего больше не говоря.

Ильин шёл от будки, держа кружку обеими руками, чтобы не расплескать. Чай в ней был беловский, из его чайника. Ильин протянул кружку мне. Я отпил, и горло обожгло так, что слёзы выступили, а Ильин стоял и ждал, пока я допью.

Белов спустился из будки на балласт и обошёл машину кругом, глядя на неё, а не на мёртвых. На обшивке котла, на дымовой коробке, на будке белели свежие щербины от пуль; каждую он трогал пальцем.

— Михаил Викторович. Стоять тут нечего, она под парами дрова жжёт. — Он вытер палец о штаны. — К Каменному бы.

Я смотрел на гаолян, в котором пропали трое, и на гребень, где только что стоял Купец. В той жизни мы поднимали двумя кранами упавший с моста вагон, и мой кран взял его подозрительно легко — на треть легче, чем выходило по расчёту. Крановщик обрадовался, а я остановил подъём: треть веса не могла пропасть, она висела теперь на втором кране, а второй кран стоял на краю откоса, который уже пополз. Здесь тоже не хватало веса. Где-то висела остальная тяжесть, и я не видел где.

— Михаил Викторович. — Белов поднял голову от машины. — Едем или стоим?

— Конный! — крикнули с хвоста. — С севера!

По насыпи от Каменного скакал верховой. Сидел он без седла, низко пригнувшись к шее лошади, обрезанная постромка болталась у неё на боку, а одна рука у него белела на груди косынкой. Однорукий Фомина. Он что-то кричал издалека, но ветер уносил слова в гаолян, а потом он подскакал к хвосту, осадил лошадь так, что из-под копыт брызнул балласт, и закричал, не дожидаясь, пока я подойду:

— Каменный горит!

Лошадь под одноруким ходила боком и роняла с удил пену на балласт, а он всё показывал здоровой рукой на север, будто без него мы не нашли бы, где Каменный.