Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

Она поднялась обратно и ушла в дом, не дожидаясь, что я отвечу.

Я влез на защитную платформу и встал впереди, за шпалами, где Белову из будки была видна моя голова. Со мной на защитной стояли Ильин и ещё несколько человек, остальные сидели на рабочей платформе за ящиками. У тормозных винтов обеих платформ стояло по солдату; Белов весь вечер учил их крутить винт, а остался недоволен обоими. Машина коротко свистнула, по всему составу лязгнули буфера, и Каменный пополз назад: сначала рампа, потом склад и водокачка, а последней за гаоляном пропала труба кухонного вагона, над которой Марья Тимофеевна уже развела дым.

Шли шагом, рабочим ходом. Гаолян слева подбирался к насыпи всё ближе и у изгиба встал вплотную к подошве откоса — выше человека, сизый от пыли. Над ним, дальше к востоку, тянулся голый гребень, а за гребнем сопки. Справа до самых тополей у дороги лежало пустое поле, где спрятаться было негде ни нам, ни японцам. Белов остановил, как договорились: машина на прямом, моя платформа у самого начала кривой. Буфера сошлись и разошлись. Над котлом тонко, на одной ноте, запел клапан.

Межа выходила из гаоляна к насыпи чуть позади хвоста. Где-то возле неё, сбоку, лежал Крылов. Сколько я ни смотрел, гаолян там стоял как везде — ровный, неподвижный, без единой примятой полосы.

— Ильин. Лопату. За мной.

Я спустился на балласт с ломом из ящика и пошёл к кривой, к ближнему стыку, Ильин с лопатой за мной. Дальше двух стыков от платформы я заходить не собирался. Простучал рельс у накладки, присел, заглянул под подошву, постучал снова: руки делали это сами, в той жизни я простучал этих стыков столько, что хватило бы на весь Транссиб. Ильин копнул балласт у шпалы, для вида, но аккуратно, потом по привычке потянулся к поясу, где всегда висела кружка, нашёл пустой ремень и опустил руку. Гаолян молчал. В поле справа крикнула перепёлка, ей ответила другая.

Выстрел ударил из гаоляна совсем близко, и пуля звякнула о рельс у моего сапога.

— На платформу!

Ильин бросил лопату, я — лом. Я гнал его перед собой, пока он не схватился за борт, а сам полез следом. Сзади ударили ещё, вразнобой, в шпалу под моей рукой глухо ткнулась пуля. За тридцать лет на дороге я не видел, чтобы хоть что-нибудь пришло точно по графику — ни кран, ни начальство, ни жалованье. Японец пришёл.

— Огонь по гаоляну! По вспышкам!

Наши ударили с обеих платформ. Лязгали затворы, гильзы сыпались на доски и звенели. Гаолян отвечал из глубины, с трёх-четырёх мест, и пули шли низко, по шпалам и мешкам: из прорванного мешка над моей головой потекла песчаная струйка, сыпалась мне за ворот. Я считал вспышки. Их было меньше, чем я ждал, а ждал я всех, кто есть у Сакаи, и его самого.

— Осипов! Ещё один с ним! На правый борт, поле держать!

Потом они вышли. Не цепью, как я рисовал себе ночью, а кучками и в разных местах: двое-трое выскочили из стеблей впереди, у кривой, и побежали по откосу к голове моей платформы, ещё несколько — к хвосту, к рабочей платформе, а из гаоляна по нам продолжали бить, не давая высунуться. Первых я встретил сам: выстрелил дважды поверх шпал, передний споткнулся и покатился по откосу вниз, остальные легли за насыпью. У хвоста закричали наши, там тоже стреляли почти в упор.

Сзади, от межи, ударило часто и зло — Крылов. Огонь из гаоляна сбился и пошёл вразнобой, а потом повернул назад, туда, откуда его никто не ждал. Теперь у тех, кто вышел к насыпи, за спиной был Крылов, а впереди поезд, и назад им дороги не было.

У кривой, в первой кучке, поднялся широкий, без фуражки и уже без перевязи, и закричал своим, рубя воздух ладонью. Брови у него сошлись над переносицей в одну черту, как тогда под навесом у Купца. Мори. За ним я искал другое лицо — то, что улыбалось мне с фотографии над шахматной доской, — и не находил его ни у кривой, ни у хвоста, ни на краю гаоляна.

Японцы добежали до насыпи и прилипли к ней. Под самым откосом, у колёс, их не доставали ни мои, ни хвостовые: чтобы выстрелить вниз, надо было перегнуться через борт, а кто высовывался, по тому сразу били снизу. Колёса стали границей, они сидели за ней, а мы над ними. Потом между колёсами рабочей платформы что-то зашевелилось: двое ползли под ней на правую сторону, туда, где у борта лежали Осипов с соседом и смотрели в поле, а не себе под ноги.

Я поднял руку — левую, правая была занята револьвером, — и держал её над шпалами. Из будки сквозь стрельбу долетел голос Белова:

— Яков, песку. Прошу вас.

— Чего?

— Песку вам говорят!

По всему составу дёрнулись и лязгнули буфера, и поезд медленно, тяжело пополз назад. Под рабочей платформой закричали. Двое выкатились из-под неё на правый откос, прямо под винтовки Осипова с соседом. Один сразу лёг, второй успел встать на колено и выстрелить, пуля ушла в небо, а больше он ничего не успел. Я опустил руку. Поезд встал, клапан запел снова.

Мори понял, что это значит, раньше своих. Платформа отошла от кривой, между ним и её передним брусом теперь лежал голый балласт, а позади был Крылов, и ждать ему стало нечего. Он вскочил и побежал прямо на меня, по шпалам, а за ним поднялись ещё двое, со штыками. Я выстрелил, передний из двоих сел на рельс. Вторую пулю я послал в Мори и не попал. Мори на бегу ответил из револьвера, пуля ударила в мешок у моей щеки, песком хлестнуло по глазам. Я стрелял ещё, не видя, попадаю ли, пока курок не щёлкнул по пустой гильзе: все семь ушли.

Мори схватился за верхнюю шпалу и перевалился через неё ко мне на платформу.

Второго японца, который лез со штыком через левый борт, встретил Ильин — коротко, снизу, одним движением, будто сбрасывал с платформы мешок. Мори упал на колено у моих ног и вскинул револьвер. Я ударил его плечом раньше, чем он выстрелил. Выстрел грохнул над самым ухом, я оглох, в голове зазвенело. Вдвоём мы перевалились