Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

– Кьяр.

Посмотрел на нас и спросил по-нашему, одним словом, с надеждой и со страхом пополам:

– Ваш?

Гера кивнул.

– Наш.

Тамми посмотрел на Гошу, на Геру, на Гошу снова и, кажется, что-то для себя решил. Вернулся к лагерю и копал яму под огонь дальше, только теперь то и дело поднимал голову к башне.

Вечером у огня Стас вернулся к этому. Мысль, видно, крутил весь день.

– Тепло ему тут. Ему ж у нас на опоре потому и нравится, что под ней жила. Гриша говорил: города на жилах ставили. Тут город. Тут, значит, тоже жила. Он её учуял, вот и прилетел.

– За три недели пути учуял?

– Он летает, Тём. Ему не три недели.

Это было похоже на правду, и мне хотелось, чтобы так оно и было. Я посмотрел на башню. Гоша лежал там тёмной кучей на фоне неба, и под ним, на снегу у подножия башни, что-то поблёскивало в свете нашего костра. Много мелких точек, рассыпанных.

– А это что под ним?

Стас посмотрел и пожал плечами. Разглядывать в темноте мы не пошли.

Перед сном я достал Славиков лист. Черт под строкой стало столько, что они шли уже во второй ряд, и рядом с одной стояла точка, буранная. Я пересчитал их при огне. Потом пересчитал, сколько оставалось до той цифры, что Славик вывел внизу, и сколько нам надо назад. Вышло, что оставалось меньше, чем надо.

Стас смотрел через моё плечо.

– Тём. Сколько?

– Два дня здесь. Больше нельзя. И то назад бегом.

– Два дня, – повторил Гера. Он лежал на брезенте, подложив под голову мешок, и смотрел на башню. – Два дня, чтобы найти то, чего мы не знаем, где лежит. В городе, где мы ничего не знаем.

– Да.

– Нормально. – Гера перевернулся на спину и закинул руки за голову. – Как у нас на заводе. Всё как всегда.

Тамми, не понимая слов, понял по лицам, что считают дни, и показал на пальцах: туда два, сюда два, назад много. Показал на сани и сделал рукой: оставить. Потом на ноги: идти.

Сани в Копани, ногами домой. Мы это уже слышали. Теперь он говорил это так, что спорить было не о чем.

Ночью Гоша спустился.

Слышно его было раньше, чем видно: на башне что-то тяжело шевельнулось, потом зашуршало по стене, будто по ней спускали мешок с камнями, и снег с корней посыпался вниз. Зина захрапела и попятилась. Тамми, сидевший у огня, вскочил, схватил её под уздцы и застыл.

Гоша вышел из темноты к костру и лёг.

Лёг он шагах в двадцати, у стены, там, где корни выходили из камня, и положил голову на лапы, мордой к огню. От него шло тепло, сухое, густое, будто от натопленной печи, и снег вокруг него сразу начал оседать. В свете костра он был огромный, бурый, с зелёными разводами по бокам, и в глазах у него стоял огонь.

Тамми стоял с Зиной и не дышал.

Гера зашептал:

– Тамми. Это Гоша. Он к огню. Он у нас всегда к огню. Греется.

Слов Тамми не разобрал. Но Гера сел обратно к костру, спиной к Гоше, и стал подкладывать ветки, и Тамми смотрел на Герину спину долго, а потом сел тоже. Не спиной. Боком. Зина постояла, подрожала и опустила голову.

К утру Тамми спал, привалившись к саням, а Зина стояла рядом и ушами к Гоше уже не стригла. Гоша ушёл на башню на рассвете, так же тяжело и шумно, и на снегу у стены после него осталась проталина, тёмная, в его рост, до самой земли.

Гера смотрел на проталину.

– А камень? Тём. Камень-то он дома оставил. На опоре.

Камень на опоре всю зиму горел у Гоши между лапами, пока Гоша лежал рядом.

– Значит, у Славика на опоре темно, – сказал Стас.

Подумали мы, видно, все трое одно: Славик у ворот вечером, смотрит на опору, а на опоре темно, и Гоши нет. И в тетради у него новая строка.

– Он догадается. Он сам говорил: купим у Торке ещё овцу, он вернётся.

– Это ты говорил, – сказал Гера.

Я говорил.

Ходили мы туда утром, когда рассвело, втроём, с рогатинами, хотя рогатины против Гоши не помогли бы ничем, и все это понимали. Тамми остался у Зины.

Под башней, на снегу, лежала куча. Рассыпанная, разбросанная, будто её сбросили сверху, с высоты, не разбирая. Ветки, обломанные, сухие, с налипшим пухом. Перья. Кости, мелкие, птичьи, обглоданные. И в ветках, в перьях, по всему снегу вокруг блестело: медная бляха с дыркой, кусок цепочки, пряжка, другая пряжка, ложка, гнутая, осколки стекла, зелёного и белого, наконечник стрелы, ржавый, круглое зеркальце в оправе без ручки, колокольчик, медный, с языком. Колокольчик звякнул, когда Гера тронул его ногой.

Стас присвистнул.

– Гнездо. Это ж гнездо. Их гнездо. Он его разорил и сюда притащил.

Гнездо виверн. Блестящее, которое они годами таскали с дорог, от костров, с обозов, теперь лежало под Гошиной башней. Гоша, видно, прилетел, когда нас ещё не было, нашёл их гнездо где-то в скалах, и что там стало с вивернами, я не знал. Над развалинами не кружил ни один тяжеклюв, и ни одной виверны за ночь не было слышно.

Гера стоял над кучей и смотрел вниз.

– Тём. – Гера не поднимал головы. – Тём. Котелок.

Котелок лежал на боку, чуть в стороне, в снегу, мятый. Ручка отогнута, на боку вмятина, от зубов или от падения, не разобрать. Наш котелок. Тот, который мы оставили у входа в нору остывать и который ночью унесла виверна, пока Гера держал на рогатине её сестру.

Гера посмотрел наверх.

Гоша лежал